Кот и Дева

ОТ АВТОРА «Парня из преисподней» А. и Б.Стругацких я прочёл, кажется, лет в 12 или чуть больше. Кстати говоря, большинства их произведений я тогда ещё не читал; вообще сборник «Стажёры», попавший мне в руки, был как бы не первой их книгой, с которой я познакомился. «Путь на Амальтею» и «Стажёры» мне просто-напросто очень понравились и не вызвали ни малейшего негатива. Я даже, помнится, пробовал писать продолжения (а точнее – дополнения) – тетрадки с ними до сих пор у меня лежат в числе прочих «творений» тех и более ранних лет. «Малыша» я, должен признаться, не очень понял, хотя и прочёл до конца не без удовольствия – просто интересно было написано, а я умел читать интересно написанные книги, даже не понимая ещё их глубинных смыслов и утешая себя тем, что «вырасту, перечитаю и разберусь». Но «Парень из преисподней» неожиданно вызвал у меня самый настоящий внутренний бунт. Самым интересным было то, что я не мог для себя отчётливо сформулировать его причины. Вроде бы «всё было в порядке». И тем не менее – я страшно обиделся за Гага. И опосредованно взбунтовался и против в принципе очень даже нравившейся мне Земли описанного там будущего. Я отдавал себе отчёт, что эти две позиции как-то мало соотносятся друг с другом. Что Гаг, как ни крути – эсэсовец, самый настоящий. Что в той войне обе стороны были неправы, а теперь началась революция и всё должно наладиться. Нет, понимаете, я во всём этом себе отлично отдавал отчёт, вот что смешно. И тем не менее меня от всего этого тошнило. Кончилось тем, что я в споре с одним взрослым человеком (читавшим эту книгу и начавшим разговор с двенадцатилетним пацаном – пусть и умным и начитанным – слегка снисходительно) выпалил: «Да они уроды просто! Забрали парня с Родины, всё у него отняли, веру ему искалечили и выбросили обратно! Уроды! Уроды!» Это практически дословно моя первая реплика в том споре. Мой взрослый оппонент растерянно заткнулся. Нет, потом – и быстро – он отыскал какие-то слова, как я помню. Но мальчишки отлично умеют находить вот такие крохотные, на миг мелькнувшие щели во взрослой броне. Я упрямо лупил в неё – и в конце концов тот человек с натянутым смехом сообщил пришедшей маме, что я очень умный и своеобразно мыслящий мальчик. И поспешно покинул поле боя в раздолбанной броне, покачиваясь от полученных беспорядочных яростных ударов, а я так и остался стоять на своей позиции, тяжело дыша и сжимая в руках боевой топор, тоже еле держась на ногах – но от великолепного пьянящего ощущения Победы. Победы над куда более умелым, сильным и умным противником – за счёт веры и ярости. Возможно, я уже тогда предчувствовал, что не пройдёт и двух лет, и я в какой-то степени начну повторять путь Гага. И будет он долгим, печальным и тяжким. От гордой уверенности до того, что я буду Служить Империи – до растерянного одиночества на её руинах, переплавившегося в яростную ненависть… Но это уже психология – может, ничего я и не предчувствовал такого. А тогда я просто безоговорочно, раз и навсегда, принял сторону капрала Бойцовых Котов. Не подыскивая более никаких обоснований своей стороне. Это потом я начал их искать и нашёл, когда повзрослел. Может, и что-то потерял в этих поисках – ведь есть вещи, которые НЕЛЬЗЯ доказывать. Им надо просто ВЕРИТЬ. Как поверил тогда я… …Впоследствии я убедился, что интеллигентствующая антифозно-антивоенная поделка – пусть и талантливо написанная! – возмутила не меня одного. И очень этому порадовался. Очень. Я от всей души благодарю М.Успенского за повесть «Змеиное молоко» и Е.Рою за рассказ «Гиганда». * * * Олег Верещагин КОТ И ДЕВА Личной гвардии Герцогини Алайской – гвардии павшей, но не сдавшейся и не предавшей, ПОСВЯЩАЕТСЯ. В гвардейском кошатнике царила обычнейшая атмосфера вечерней казармы. То есть – дневальный сидел на тумбочке, прислонясь к стене, и кемарил впрок, дежурный сидел за столиком и просто дремал около телефона (профессионально держа глаза открытыми и внимательными), в туалете двое сидели на подоконнике, жевали заныканный на складе во время разгрузки перечный табак и вспоминали редкую для Котов вещь – семьи – а в большом ухоженном помещении (будь оно поменьше раз в сорок и не таким людным и не украшай его длинная стойка со снаряжением и оружием – напоминало бы довольно дорогой гостиничный номер) спальника сотня Котов единственного ещё остававшегося в Школе младшего курса просто-напросто отдыхала. То есть – они читали и писали письма, разговаривали, пели или противу устава валялись на койках и даже дремали, хотя до настоящего отбоя оставалось не так уж и долго. Высокие окна были намертво задёрнуты чёрными занавесями – светомаскировку соблюдали неукоснительно, столицу не то чтобы засыпали бомбами, но бомбили частенько несмотря на все усилия двух истребительных бригад, прикрывавших небо над городом и заводские окраины. На крайней от дальней стены койке кадет Тур-Найс соизволили читать газету. Кадет был бароном-южанином того самого типа, с которого любят рисовать агитационные плакаты про нашу геройскую юную надежду, которая стоит несокрушимой стеной на пути крысоедских орд – а газета, которую он читал, была насквозь оппозиционной, «Столичное Эхо», отобранной ещё четыре дня назад во время увольнительной в город. Продавца-лоточника Тур-Найс несильно и мимоходом – он торопился на свидание – побил, выручку конфисковал, тираж вывалил в реку, а один экземпляр по природному любопытству и дотошности сунул в карман парадного кителя, где и обнаружил его сегодня утром. Ну а сейчас решил поразвлечься чтением. На последней страничке газеты были, тем не менее, совершенно внеполитические спортивные новости, почему газета и не отправилась сразу после обнаружения в ящик для мусора. Но в данный момент Тур-Найс не без интереса читал первую страничку, кое-какие куски зачитывая вслух своему другу и соседу по проходу кадету Миро. Миро тоже был южанином, но из семьи, жившей в Центральном Алае давным-давно, чуть ли не со времён Завоевания. Собственно, семьи как таковой Миро не помнил с такого возраста, что даже не особо страдал от её отсутствия. - …защитники кровавого герцогского режима, - с выражением, хорошо поставленным ясным голосом, читал Тур-Найс, - беспринципные наймиты жестоких палачей народа и отпрыски насквозь прогнивших дворянских родов – вот что такое так называемые Бойцовые Коты, своим внешним видом оскверняющие улицы нашего измученного города… - Так и сказано, - с искренним интересом уточнил Миро, - что наймиты и отпрыски? - Так и сказано, - Тур-Найс сел и зевнул, вежливо прикрыв рот газетой. – Тёмно-синим по светло-жёлтому. Показать? - Не надо, я верю… Мне просто интересно, каким образом вот лично я могу быть наймитом и отпрыском, - лениво сказал Миро. – Ну хорошо, вот ты – Тур-Найс, у тебя и фамилие сплошь дворянское, и корни в почву уходят, так скаааать, на поколения чуть ли не до основателей Герцогства… - Глубже, - поправил барон со спокойным самодовольством. – Наш род старше рода Герцогов Алайских, и… - Я и говорю – трахтором не выкорчуешь, - согласился Миро и продолжал: - Вот ты точно наймит и отпрыск. Это они правду сказали синим по серому. А я-то тут при чём? - Ни папки не знал я, ни мамки, - дурашливо пропел кто-то с соседней койки. Там с интересом прислушивались… - Водил меня Герцог за лямки… - Примерно так, - кивнул Миро. Тридцать второй барон Тур-Найс своим поставленным ясным голосом выразился непечатно и завалился обратно на кровать – дочитывать наконец недельной давности спортивную колонку. Потом вдруг опустил листки и резко сказал: - Я знаю одно: если стрюки в каком-то сортирном листке пишут такое, - он тряхнул газетой, - и им не вырывают языки клещами – то в Герцогстве что-то не ладно. - Гнусные происки имперцев, - предположили с другой стороны казармы. – Они купили редактора за пять синекожих девственниц и ящик дефицитного табаку. Не, ну а чего?! Нормальная цена… Тур-Найс ухмыльнулся: - Ничччего подобного, вот «чего». В Империи творится такая же чехарда. Это я знаю точно. Дворянином быть не только приятно-с, но иногда и полезно-с. - Тогда дикари с южных островов решили нам всем отомстить за то, что мы им принесли свет и мир и унесли у них всё, что подвернулось под руку, - предположил тот же голос. Дружный хохот потряс казарму. Тур-Найс печально и укоризненно-возвышенно огляделся: - Куда я попал? – грустно спросил он. – Я что – сирота? Нет. Не сирота. Не подкидыш. Я не сидел на мостах нашего славного города, следя за богатыми автомобилями большими и грустными невинными глазами, протягивая худую детскую руку за подаянием… - кто-то бурно зарыдал, где-то оптимистично застучали сапогом о сапог… - …и запуская другую в карман рыдающей над моим несчастьем дамы из этого автомобиля… Мой почтенный отец – офицер Дворцовой Гвардии. Старший брат – Голубой Дракон. И я мог бы уже сейчас сидеть за рычагами именного бронехода! – кто-то с сомнением кашлянул – в том возрасте, в каком находились почти все Коты в помещении, рычаги провернёт один из десятка, и Тур-Найс был всё-таки не из их числа – но барон не обратил на кашель внимания и продолжал: - А я, как последний дурак… - …вот-вот, - согласился Миро спокойно. Тур-Найс покосился на него с отвращением: - В конце концов – я выше этой пикировки, - гордо закончил он разговор. После чего улёгся на койку и отгородился газетой от мира окончательно. А Миро уселся на табурет, открыл их общую с Тур-Найсом тумбочку и достал толстый блокнот, в который записывал все невоенные лекции подряд. Со стороны могло показаться, что парнишка собирается повторять что-то к школе. Но Миро осторожно достал из пространства между картонной крышкой и надорванным чёрным клеёнчатым переплётом небольшую цветную фотографию. Поместил её так, чтобы со стороны ничего не было видно. И замер, не сводя с фотографии глаз. Красивая девушка с тонким гордым лицом, чуть повернув светловолосую голову и выставив вперёд обнажённое плечо в окантовке белого платья, отделанного синеватым жемчугом, сейчас смотрела на него одного. * * * По традиции все подразделения Бойцовых Котов – бригада трёхполкового состава и столичная школа-интернат с тремя двухлетними курсами – считались личными частями Его Высочества Герцога. Как и парашютная бригада Стервятников с её школой, весь Корпус Бронеходчиков «Голубой Дракон», первые пять полевых отрядов Лесных Егерей и, конечно, полк дворцовой гвардии. Но Коты всё-таки стояли наособицу. Их патроном всегда была старшая из дочерей Герцога Алайского – до замужества. В настоящее время – герцогиня Марриу. Ей было совсем мало лет, когда отец её познакомил с Бойцовыми Котами. Самое странное – так мало лет, что больше она из тех времён ничего не помнила. А вот эта картинка была невероятно яркой и очень живой. Как отец вынес её на крыльцо большого здания (она тогда ещё не знала, что это школа Котов), под яркое, праздничное какое-то, солнце. Был очень тёплый день. И флаги были яркими, и небо, и вообще было очень-очень красиво. И с нею на плече пошёл вдоль строя «больших мальчишек», про которых тихо сказал ей на ухо: «Дочка, вот, смотри, это – твои защитники и воины. Будь им сестрой и госпожой их сердец…» Они шли, а мальчишки провожали её весёлыми взглядами – такими, что они все ей сразу понравились, и она безо всякой команды замахала с плеча отца (на нём она была выше всех) ладошкой и звонко закричала что-то. Кажется: «Ал-ай-а!» - видимо, в детскую память врезалось это приветствие. Герцог сбил шаг от удивления (она это ощутила), а строй как-то удивлённо вздохнул и вдруг ответил разом, как один человек: «Ал-ай-аааааа!!!» Тогда отец остановился и передал её в первые же – а их оказалось много – протянутые руки. Она так и поплыла над строем – из рук в руки – и ей совсем не было страшно, она только смеялась и глядела на весёлые лица внизу. Это были очень-очень хорошие мальчишки… …Это было двенадцать лет назад. Через шесть лет началась война, и она, уже взрослая… почти взрослая… держась за руку отца, смотрела, как уходит на фронт первый полк бригады. Все те, кто нёс её на руках на том смотру, были в этом полку. Первый полк почти в полном составе погиб, отбивая натиск имперских бронечастей на Северный выступ. Имперцы не преодолели линии обороны. Оставили перед нею больше полусотни сгоревших в жесть новейших бронеходов, почти семь тысяч трупов – и не преодолели. Из восьмисот человек полка уцелели семеро. Все они были ранены. И не раз… … - Ваше Высочество. Она обернулась. Резко, с гневом. Потому что знала, кто именно пришёл и зачем он пришёл. Гофмаршал отца стоял в дверях приёмной. - Что, нашлись места? – спросила она, делая шаг от окна, возле которого стояла, пренебрегая опасностью. Впрочем, окно выходило в парк Рогатого Дворца – а парк лежал за основным зданием, и в нём было ещё тихо. Атаковали с парадного подъезда. Сюда доносился лишь грохот стрельбы, да и то искажённо и отдалённо, словно какой-то дикий салют. Это и правда было дико. Всего каких-то пару дней назад она и представить себе не могла, что кто-то – да кто угодно, хоть имперцы! – будет атаковать дворцовый комплекс. Это было невероятно и невозможно. А сам вопрос был задан с иронией. В смертельно-опасно медлившем маленьком кортеже Герцога Алайского свободное место было лишь одно. Для неё. И сейчас она более всего боялась, что следом за гофмаршалом войдут двое-трое телохранителей отца, скрутят – и… Смешно. Она ничуть не боялась смерти. А вот этого – боялась. Что её силой заставят нарушить слово, которое она сама дала себе. Именно такие слова – не нарушают, хотя их никто не слышит. И невольно смотрела за плечо гофмаршала. Но вошёл – сам отец. Один. Быстро, хотя и тяжело, появившись откуда-то сбоку. Замер на миг у дверей, коротким жестом отослал гофмаршала. И пошёл на дочь, словно в атаку – чтобы сломить сопротивление. На врага так идут, чтобы убить. А на неё он шёл – чтобы спасти… …Атаковавших Рогатый Дворец повстанцев было примерно вдвадцатеро больше, чем державших оборону Котов-младшекурсников. И вооружены они были совсем неплохо, а кое у кого – и немало у кого – имелся и реальный военный опыт, которым как раз никто из Котов не обладал. И всё-таки третья атака завершилась тем же, чем и первая, и вторая – оставив среди разбитых беседок, на развороченных тропинках, среди аккуратных садовых кустов и возле искусственных ручейков новые трупы и нудно стонущих или истошно орущих раненых, атакующие поспешно отхлынули за ограду и снова открыли густую, беспорядочную, злую стрельбу. Около брошенного лёгкого ракетомёта ещё что-то вопил и махал пистолетом широколицый смуглокожий северянин в жёлтом кожаном плаще – видимо, из этих, новолидеров – пока барон Тур-Найс, устроившийся на крыше у левого «рога» (с запрещённой напрочь сигареткой в оскаленных зубах и прочно сидящей в руках длинной снайперской винтовкой), не снизошёл до надоевшего крикливого дурака, безбожно коверкавшего священный алайский язык – и не вдудонил пулю ему в правое ухо. Желоплащный густо рыгнул кровью, крутнулся, словно в весёлом сельском танце – и повис грязной жёлтой тряпкой на длинном стволе… …Всё это было в целом понятно. Часть повстанцев шла сюда элементарно грабить. В их тухлых мозгах с трудом умещалась мысль, что главным сокровищем Рогатого Дворца была коллекция полотен знаменитого Урагга, собранная покойной женой герцога. Им мерещились какие-то неясные, но манящие груды золота, бриллиантов и невиданных яств в подвалах. Жадность не давала им плюнуть на всё и уйти – а трусливая осторожность крысы не давала и броситься на штурм «как следует». Большинством же двигал обычный страх. Страх за свою жизнь, страх за то, что призовут на службу (или уже призвали) и отправят воевать в дальние дали на северо-восток, умирать за совершенно им лично не нужные устья никогда ими не виданных рек, к ним – как им казалось – не имевших никакого отношения. Те, кто призывал и отправлял, те, кто затевал эти войны – они сидели вот в таких дворцах. И что они – эти, из дворцов, эти поджигатели и убийцы – что они сами и их дети командовали в этих войнах, умирали в этих войнах, что они были впереди в этих войнах – об этом вонючая от потного страха толпа с оружием постаралась забыть. (А те же, кто не мог забыть – были и такие, и немало их было, надо сказать! – они уже оказались на другой стороне и сражались за неё, потому что иначе не могли – не могли предать. Не могли предать, даже если дело, за которое они сражались, явно было проиграным…) А слов о том, что устья рек – это пути в океан и дальше по океану, что это дешёвая вкусная еда на каждом прилавке, что это выход в большой мир для начавшего задыхаться в глубине континента перенаселённого Герцогства – этих слов они не понимали. Не понимали, хотя начальное образование давным-давно было обязательным и бесплатным, и в школах им показывали эти устья на картах. Да плевать мне на это. Я жить хочу. Я, я, Я хочу жить, а остальное пошло в жопу! Вот за эту великую возможность оставаться живым – пусть и в жопе – они и шли на штурм. Но это было тоже плохой мотивацией для того, чтобы бежать на пули. Как ни крути. Поэтому у Котов снова и снова получалось отбиваться. И, конечно, было ещё одно. Для мальчиков из кошатника слово «честь» было такой же их частью, как рука или нога. Безрукий или безногий – калека. И бесчестный – тоже. А для повстанцев слово «честь» было в лучше случае смешным словом из вкривь прочитанных по складам книжек. Вот только пули, выпущенные бесчестными трусами, тоже находят цель. Хотя и реже, намного реже, чем пули смельчаков. Но трусов было вдвадцатеро больше - и вдвадцатеро чаще сыпались на Котят их пули… …На крыше негде было как следует установить пулемёт, и Тур-Найс выругался. Отсюда он видел, что за оградой наискось слева перебегают, низко пригибаясь, фигуры атакующих – и каждый из них нёс в руках по два одноразовых ракетомёта. Трубки со стрелообразными красными набалдашниками были совсем недавней разработкой, предназначенной для того, чтобы герцогская пехота могла бороться с бронеходными армадами Империи в одиночку, без поддержки артиллерии и своих бронесил – их вечно не хватало… На фронт они только начали поставляться – а на складах уже лежат, видимо, в больших количествах. Поздравляю всех, зззззмеиное ммммолоко! Сэкономили, накопили, придержали… КОЛ! ВАМ! В! ЖООООПУ! Насколько барон помнил – били эти штуки не так чтобы далеко. Но зато могли пробить не только броню машины – но и стену. Запросто. Пулемёт бы сюда… Он уже почти решил спуститься и втащить сюда – хоть как-то – пулемёт, хоть лёгкий, а с ним и пару парней. Но неожиданно испугался. А что, если там, внизу, уже нет никого живых, что, если он последний защитник Рогатого Дворца?! И что, если пока он будет лазить туда-сюда – начнётся новая атака? Но эти же мысли придали ему бодрости и вернули ушедшую было отвагу. Даже если он один… что ж. Тогда он будет защищаться один. Как воины древности. Как те, кто пришёл сюда с далёкого юга, ныне погибшего юга, кто на бронированном бронзой коне, с длинным копьём в правой руке и Зверем у левой ноги, ведя за собой отряды готовых насмерть драться за плодородную, непаханую от века землю, свободных крестьян, разогнал, втоптал в землю и истребил горластые орды живших тут злобных плосколицых чудовищ. Он сам себе сейчас казался одним из тех воинов. Всерьёз. У него была винтовка и был отцовский пистолет, подарок – на последний миг, если что. Барон Тур-Найс уселся удобней и стал стрелять. Стрелять, насвистывая хорошо знакомое и родное: «…горит земля, как спичка на ветру, и заревом пылают города! Бойцовый Кот идёт, как на смотру – и не свернёт с дороги никогда…» Он сделал одиннадцать выстрелов, и мелодично цокающие гильзы летели вниз. Девять раз – попал. Когда он стрелял в последний, одиннадцатый, раз – струи свинца нащупавших его двух станковых пулемётов уже зло выплясывали вокруг, дробя в осколки позолоченную черепицу. Тур-Найс передёрнул затвор, потом согнулся от боли, выдохнув тоненько «ой…», зажал живот – как бывало делал, когда в детстве объедался чего-нибудь и получал законное возмездие от природы. Привалился плечом к огромному Рогу, поморщился, с трудом отнял правую руку от живота, подобрал оброненную винтовку. Рука была красной. И, не выпуская больше оружия, тридцать второй барон Тур-Найс мёртвый покатился к краю крыши. Беззвучно упал вниз – в грохоте, разрывах и рёве новой начавшейся атаки… … - Я остаюсь. - Ты сошла с ума? – взгляд герцога был холодным и жёстким. – Ты рехнулась, дочь? Я прибегаю сюда сам, я трачу время на то, чтобы уговаривать сумасшедшую? Я думал, ты шутишь, когда мне это передали. Но ты сошла с ума? - Нет, отец, - Марриу покачала головой – с туго стянутыми в два узла пышными волосами, в парадном мундире Бойцовых Котов, она сейчас казалась взрослее своих лет и была особенно решительной. Поэтому, именно поэтому герцог замолчал. – Я – твоя дочь и твоя кровь, но я не могу быть продолжением рода, ведь так? Я благодарна тебе за то, что ты сам прибыл за мной сюда, но… но я не Власть. Я – я Символ. Символ для мальчиков, которые сейчас погибают там… рядом с нами, отец. А ты тратишь время на то, чтобы уговаривать девушку. Уезжай. Спеши. И пусть знают все, что Герцог – спасён благодаря храбрецам. А Дева Тысячи Сердец – отдала своё сердце им – погибшим. И пусть зная – попробуют сокрушить это знание! – она гордо откинула голову, и необъяснимым образом стала выше Герцога. Он даже отпрянул, изумлённо глядя на дочь… Но потом голова склонилась, и узкие белые руки – без перчаток, с аккуратными овальными ногтями – взяли безвольно висящую правую ладонь мужчины и прижали к губам. Потом Марриу снова выпрямилась, но уже не гордо, а просто, с улыбкой… - Прощай, отец, - сказала она негромко. – Делай дело мужчины – спасай Отечество. Спасай Будущее нашей нации. А я сделаю дело женщины – спасу Любовь и Веру. Спеши. Тебя ждут люди, и они рискуют жизнью… …В Чёрном Зале у парадной широкой лестницы бой перешёл в рукопашную. Истошные крики, удары, лязг стали, отвратные звуки, сопровождающие подобные схватки – и дикобразья толпа, почти смешно давя друга в дверях, с воем и визгом выкатилась наружу. Через сорванные с могучих стальных петель каменные двери, через осыпавшиеся разбитые витражи внутрь ливнем посыпались пули, со звоном и жиканьем рикошетируя от тёмного камня, высекая искры, с унылым хлюпаньем и цоком на излётах скакали туда-сюда… Котят оставалось мало. И почти не было патрон. В рукопашной они потеряли относительно бунтовщиков больше, чем в перестрелках – мужики, хоть и трусливые – это мужики, а котята были мальчишками… И всё-таки и тут счёт шёл – два-три дикобраза за одного гвардейца. Драться с бешеными полоумными мальчуганами в рукопашной показалось дикобразам едва ли не страшней, чем «просто» идти в атаку или перестреливаться. Казалось, эти ненормальные одержимы только одной мыслью – убить – и слух, что герцогские врачи специально накачивают воспитанников Школы – с самого начала учёбы – специальными препаратами, обрёл почти достоверную реальность. В самом деле, не могут же они просто так… это невозможно же… …Но счёт шёл – и кончился. Теперь это было ясно. Они лежали за баррикадой из мебели на средней площадке лестницы. Их было пятеро. Пулемёт с одной неполной лентой. По десять-пятнадцать патрон на брата к автоматам. По паре гранат. И холодняк. Их было пятеро, двое – раненые, и пока Миро считал свои патроны, Дель-Грат умер. Его контузило, когда взрывом вышибло двери, и не слишком-то торопившиеся в рукопашную дикобразы долго топтали подкованными сапожищами пытавшегося приподняться котёнка, стараясь посильней покалечить и сорвать ремень и эмблему с рукава. А он не давал. И не развёл пальцев, даже когда его всё-таки вытащили. При этом погибли ещё трое, но дать вонючему скоту забить ногами гвардейца – значило, плюнуть себе же в честь. А честь – это не жизнь. Жизнь дана на время. Честь – навсегда. Его вытащили. И только теперь его руки – которыми он закрывал не голову, не солнечное, а пряжку ремня и шеврон – упали. - Зря она осталась, - сказал Волло, прикоснувшись пальцами к свежей повязке на месте левого глаза. – Хорошо, что левый, целиться удобней. Ему не ответили. В зале разорвались одна за другой несколько брошенных вслепую снаружи – чтобы подбодрить себя – гранат. Начиналась новая атака. И с лестничной площадки ей ответил шквал огня. * * * Она стояла в Мозаичном Коридоре, в косом четырёхугольнике света, падавшего из окна, совершенно спокойно, держа в правой, опущенной вдоль бедра руке – пистолет, подарок непутёвого старшего брата… где-то он сейчас? Восемь зарядов этому трусливому быдлу, девятый – себе. Обидно лишь, что погибать придётся в бою не с врагом, отважным, свирепым, жестоким и чающим строить на твоём трупе свой Высокий Замок – а всего лишь с этими тварями, которых и в битву-то ведёт – страх. Мол, война за прекращение всех войн, никогда больше, братья… Трусы. Красивые губы девушки хищно изогнулись. На миг ей подумалось: хотя бы одну верную дивизию сюда. И даже без отца… Она бы повела её сама. И прошла бы по улицам, как… …Стрельба за поворотом коридора вспыхнула, всхлипнула судорожно последний раз – и умерла. Стало тихо. Очень тихо. Это было странно и страшновато, и героические мысли оборвались, а рука с пистолетом вскинулась сама собой, потому что эту тишину вдруг прорезали какие-то странные, шаркающие и неровные, шаги. Ближе. Ближе. Ближе. Рядом. Вот он!.. …А потом она опустила пистолет, резко выдохнув. Из-за поворота вышел Кот. Он еле шёл, волочил ноги и то и дело, шатаясь, стукался плечом в стену. Обе руки – судорожно втиснуты в живот. Позади Кота хлюпало, с его рук – капало длинными струйками. Он бросил по коридору взгляд, снова толкнулся плечом и упал. Начал вставать – не смог – но Её Высочество уже оказалась рядом. - Мы… их… отбили… - выдохнул в три приёма Кот, повернув к девушке ещё совсем детское лицо – волосы длинной, по моде младшего курса, чёлки прилипли ко лбу. – Но они сейчас… перег… перегр… руппи-ру-ют-ся и пойдут снова. А я – последний. Простите, Ваше Высочество. Больше никого нет. Коты кончились. Мы защищали вас, как могли. Мы… мы не смогли… И улыбнулся виновато. Только сейчас она узнала Кота – его звали Миро, дочь герцога видела его не раз и не два, но был он совершенно обычный мальчик – беловолосый, с обожающими голубыми глазами и неловкий во всём, что не касалось дел войны, даже просто в «гражданской» походке – запомнила просто потому, что отец ещё в раннем детстве велел ей знать Котов по именам. От них остаются только имена, сказал отец как-то раз. И уже ничего не сделаешь, можно только помнить имена. Она потом задавалась вопросом: сколько же имён помнит Герцог? Это было уже недавно, после того, как случилось небывалое, и была взята Арихада со всеми её портовыми сооружениями и крупнейшим аэропортом – десантники выпрыгивали прямо на полосу из разбивающихся планеров, тут же вступали в бой, так и не дав ни одному бомбардировщику врага взлететь… а те, кто не успел и не смог выпрыгнуть, но выжил – горели и стреляли через огонь из обломков, пока могли… в то время, как старшие Коты-курсанты, спешно переброшенные из столицы по едва-едва освободившимся ото льда рекам, прорвались в центр города на броне и разом, одним страшным ударом, прикончили штаб имперской армии, буквально размазав перед этим усиленный охранный полк… Отец вернулся оттуда почти без сил. Старый, больной. У него начала трястись голова, едва она выгнала всех и осталась с ним одна – тряслась голова, а из глаз катились слёзы. Никогда она не видела раньше, чтобы отец плакал. Даже когда умерла мама. А тут – он сидел на диване, плакал, и слёзы падали на тёмный паркет между обутых в красные герцогские сапоги ног. Она уложила его, дала успокоительное, долго сидела с ним. Но когда он в забытьи начал называть имена – и называл их, и называл, и называл, а в кратких перерывах стонал и бормотал: «За Арихаду… представлены... о скотство, о скотство... посмертно... будь я проклят, простите меня, мальчики, простите…» - она не выдержала и убежала. И позвала лейб-медика – спокойно позвала, мол, с герцогом всё в порядке, надо только проконтролировать. Герцог очень устал. Очень устал. Ей потом снился голос отца. Хорошо, что ей не придётся долго помнить имена. Хорошо. Миро завозился в её руках, он что-то хотел сказать, что-то важное, что-то намного большее, чем его боль и его жизнь. Марриу улыбнулась. - Тише, Миро. Помолчи. Я знаю, что ты хочешь сказать, Кот. Не надо этих слов. Просто отдохни. Лицо мальчика осветилось улыбкой, превратившей его – окровавленное, закопчённое, помеченное мукой – в светлый лик юного небесного духа. - Вы знаете моё имя? – прошептал он и закрыл глаза. Наклонившись к нему, Её Высочество опустилась на колени, удобней устроила умирающего – прижав к себе, обняв и чуть покачивая. Потом, помедлив, поцеловала в губы. Голубые глаза вновь открылись, Кот улыбнулся снова: - Парни передохли бы от зависти, - выдохнул он. – Как же мне повезло… жаль, что не расскажу им ничего здесь… Но ничего… я там… мы там ещё… Потом глаза умирающего сделались сосредоточенными, он повёл за спину правой рукой и покачал головой в ответ на мягкую попытку девушки помешать ему двигаться. - Ваше Высочество… у меня граната… возьмите её… и не бойтесь. Только обнимите меня крепче. Пожалуйста. - Да, - она кивнула. – Но ты не спеши. Сначала я всё расстреляю. У меня девять пуль, и я хочу их оставить на память здесь. - Хорошо, - чёрные от пороховой копоти и высохшей крови пальцы прочно сжали небольшой грубый цилиндрик – даже не крашеный, красить уже не успевали. – Хорошо. Не бойтесь. - Я не боюсь, - и гордо добавила; может быть, эта гордость звучала смешно за шаг до смерти, но была всё равно её частью, неотделимой и важной: - Я дочь герцога, Миро. - А я – боюсь, - выдохнул Кот. – Боялся, то есть… теперь – теперь – нет… Он затих, еле слышно дыша. Чуть покачивая его, без мыслей, в каком-то странном ожидании, Марриу смотрел на коридор – там, где он поворачивал на лестницу, всё обрывалось, начиналась темнота. И в этой темноте рождались, множились и крепли звуки. Лязг. Голоса. Гул. Шум катился сюда. Ближе, ближе, ближе. И это было уже – всё. Когда толпа – безликая, похожая на рисунок, по которому вкось небрежно прошлись ластиком – ворвалась в коридор, Марриу начала стрелять. Она выстрелила пять раз, ни разу не промахнувшись, хотя и не целилась. Потом, когда шарахнувшиеся было обратно повстанцы снова сунулись в коридор, опомнившись, поняв, что там нет никого, кроме девушки с пистолетом – ещё четыре раза, снова не дав ни единого промаха. Но их это уже не останавливало, и рисунок обрёл черты лиц, похожих на морды ночных чудовищ, странным образом одушевлённые злой радостью понимания и узнавания. Уронив пистолет, она вспомнила, как отец говорил – гранаты военного производства часто не срабатывают. Миро был без сознания, и она всё сделала сама. И потом, уже вырвав скобу, облегчённо услышала злое шипение запала, и в те оставшиеся до взрыва пять секунд – в те пять секунд, которые оставались от этой жизни – в те пять секунд, когда грохот сапог и ликующие вопли бросившихся к ней повстанцев заполнили Мозаичный Коридор полностью, как мутный вонючий поток, прорвавший последние плотины – в эти пять секунд она ещё успела поцеловать Миро по-настоящему и сказать ему: - Я тебя очень люблю. Её схватили за волосы и рванули. Потом было яркое, бесшумное и безболезненное бронзовое пламя. Мгновенное. * * * Обороняющим северную окраину разрушенной столицы повстанцам терять было нечего. Здесь собрались те, кто уже давно был внесён в списки спецслужб, как прочно отметившийся в зверствах, предательстве, безудержном грабеже. Здесь было полно полубандитов с севера и даже синекожих чернорабочих с верфей, увлёкшихся недавними безнаказанными грабежом и убийствами. Здесь знали, что всех в плену ждёт петля на ближайшем дереве или фонаре. Поэтому ни ковровая бомбёжка, ни долгий артобстрел, ни атака трофейных имперских бронеходов не поколебали непреклонного страха обороняющихся. Им было плевать, что столица за их спинами уже отбита высаженными прямо на крыши десантниками и ударом штурмовых групп с южной окраины. Страх был слишком велик, чтобы сдаться. Сейчас они снова спасали свою шкуру. Никакой словесной трескотни – только голый расчёт: смерть в бою легче смерти в руках офицерских трибуналов молодого Герцога. Потерявший отца и сестру, сам как из-под земли выскочивший, он был беспощаден. И собрал вокруг себя таких же – как стальную броню. И откуда они только взялись!!! И как у них получилось… ведь уже всё было кончено… Невольно вспоминались высмеиваемые пророчества о «Последних Временах», когда всё будет кончено, «смерть будет как петля – со всех сторон и неизбежная»… но – если только не придут «люди из стали» - и «один погонит сто, а десять – десять тысяч...» А теперь – всё и правда было кончено… для них. Для оборонявших эту позицию на окраине города. Потому что сожжённые кварталы «угнетателей»; валяющиеся у подъездов трупики детей с разбитыми об угол головами; повешенные за ноги в мешках из собственной спущенной на голову кожи «враги новой жизни»; задранные на окровавленных, сведённых ужасной мукой женских и девичьих телах платья; распятые на передках раскатывающих по онемевшему от кошмара городу грузовиков раздетые тела последних защитников столицы, котят из Школы; наконец – просто тупые и сладостные кучи сранья на мозаичных полах – это всё было на них. Они это знали. И сейчас пришёл час платить. Лучше было заплатить именно так. Они были готовы ко всему. Да, ко всему… …кроме этого. Со стороны наспех вырытых окопов атакующих – белый песок, выброшенный с глубины на брустверы, чётко отмечал их границу – вдруг ясно, отчётливо, сперва тихо, а потом всё громче и громче покатилась маршевая песня. Над линией последней обороны так и не ставшего реальностью «нового мира» – мира дикобразов и крысоедов – пронеслось шевеление, единое недоумённое движение. Многие из сидевших там знали эту звенящую боевой медью пронзительную песню – «Кошачий марш». Но слова – слова, которые пел хор полудетских, хотя уже грубеющих, голосов, перекрывший вой и шипение металлической музыки – эти слова были совсем новые… какие-то другие… …Это навсегда, ребята – Верить в то, что сердцу свято… А потом над белой чертой поднялись трое. Поднялись трое – и пошли вперёд через дымящееся, искалеченное окраинное поле. По бокам, закусив мундштуки оскаленными белыми зубами, маршировали, отмахивая шаг стеками, два молодых офицера. А между ними и впереди них… …Впереди, твёрдо ступая, шёл рослый парнишка с непокрытой белокурой головой. Он нёс на тяжёлом чёрном древке с бронзовыми кольцами, увенчанном гербом Алайского Дома – прямой ладонью – кроваво-багровое полотнище, на котором золотом были вышиты девушка, обнимающая бойцового кота. Над вышивкой было написано – ГВАРДИЯ БЕССМЕРТНА ! - а ниже – ЗА ДОМ И ДЕВУ ! И следом за ним поднимались прямо под обрушившийся истошный пулемётный огонь гвардейцы Возрождённой Бригады Бойцовых Котов. Молчаливые и сосредоточенные, без касок или даже беретов. Поднимались и шли – неспешно, как на прогулке. Вот только не было это прогулкой. А побежали они вперёд, лишь когда в окопах повстанцев, словно бы в изумлении, один за другим замолчали пулемёты, кто-то истошно, оглушительно взвизгнул: «Не умирают они, драпаем, братцы!» - и оттуда слепо ломанулись по направлению к караулящему их городу потные, объятые потусторонним ужасом толпы. Вот тогда гвардейцы побежали – легко, как на школьных занятиях по бегу – примыкая к автоматам длинные тесаки и выхватывая топорики. Знамя летело впереди. Казалось – его несут сотни невидимых рук. Невидимых, но крепких и дружных. Остановить этот полёт – не было силы ни у кого во Вселенной.