Minutiae

      Кенма потушил настольную лампу, горевшую теплым светом каждый вечер, и откинулся на спинку своего кожаного игрового кресла, которое еле притащил в комнату общежития около трех месяцев назад — примерно столько же он находился здесь. Комната была несильно большой: две кровати, два письменных стола напротив них, вместительный шкаф-купе с зеркалом в пол, окно с видом на университетский лес и личный санузел. Соседа к Кенме так и не подселили, поэтому места хватало и временами казалось, что его неуместно много. Зато он был в полном праве наводить тот уют, в котором нуждался сам. Ветхие комиксы, пожелтевшие по краям до цвета старой бумаги, валялись на подоконнике, служа подставками для небольших горшков с растениями, чашки, вечно забытые на краю стола, громоздились в причудливую башню, как конструктор, где каждая следующая кружка водружалась на предыдущую с риском обрушить всю конструкцию, а немытая посуда в раковине редко напрягала — никто не заставлял его убираться, не заявлял права на какую-то часть периметра, и, после переезда из дома, в котором мать постоянно бегала со шваброй и благополучно впихивала ее в руки сына, заставляя выдраить хотя бы свою комнату, это было самым приятным бонусом из всевозможных.       Кенма занимал кровать у стены (у окна было бы слишком холодно и в целом некомфортно; дома он тоже всегда теплился у стены, покрепче занавешивая окно, чтобы даже самый настырный солнечный луч не проник в комнату и не разбудил утром, бегая по его лицу), но по ночам почти не спал, проводя их за ноутбуком, играя в различные долгие сюжетки, когда выдавалась возможность, и почти постоянно изучая новый для него язык программирования. Иногда становилось паршиво из-за тоски по детству и дому. В такие моменты делать ничего не хотелось, и Кенма укутывался в серый плед, подаренный ему еще давно кем-то очень важным, перед этим захватив с собой что-то вкусное, но дешевое — пачку песочного печенья или растаявшую шоколадку. Ему не столько не нравилась сама учеба, сколько формат обучения и резко возникшие взрослые проблемы. Часто хотелось сдаться, несмотря на то, что он только закрепился на старте, но эти мысли быстро пропадали, смешиваясь с чем-то другим — Кенма пытался верить, что ему просто все равно, и делал все, что от него требуется без особого удовольствия и осознания того, что он на правильном пути. В общем, плыл по течению. Правильно ли это? Неважно.       Кенма скользнул взглядом по горе из банок от энергетиков на своем столе и только на секунду задумался о том, что стоило бы ее выкинуть. Он цокнул, встав с кресла, и плюхнулся на кровать в пижамных штанах в клетку. Экран ноутбука горел бесконечными строчками очередного кода в редакторе для отчета по лабораторной работе. В попытках заставить свои пальцы написать их, Кенма пересмотрел порядка десяти глупых и долгих роликов на ютубе — с распаковкой фигурок, старыми играми и строганием дерева, — так и не выдумав ничего действительно достойного. Код был посредственным, некрасивым, да и наплевать. Ни один из преподавателей не требовал от него большего. Кенма раздраженно поднялся с кровати, чтобы захлопнуть крышку ноутбука, и, вернувшись обратно, уставился в потолок. Он сложил руки на груди, уже представив, как на каникулах не прикоснется к клавиатуре даже ради игр — эта мысль приносила странное облегчение, и тот Кенма, каким он был еще несколько лет назад, никогда бы не смог предположить, что подобное возможно.       Спустя еще какое-то время, веки потяжелели и сами начали закрываться, а мысли стали вязкими и бессвязными. Кенма старался бороться со сном, но выходило паршиво: он ощущал себя так, словно уже давным-давно заснул, и даже видел смазанные, почти пугающие картинки перед глазами — обрывки каких-то коридоров, чужие лица, мелькающие в темноте, — похожие на сны, но все еще чувствовал, как нервно подрагивает его нога и сжимаются пальцы левой руки. В этом полузабытьи стук в дверь показался частью сна, — потом же повторился еще более настойчиво, и Кенма резко раскрыл глаза, приподнявшись на локтях и пытаясь сфокусировать взгляд на двери. Вставать не хотелось куда меньше, чем провалиться обратно в то непонятное состояние. Сдернув резинку с запястья, он собрал волосы в хвост и подошел к двери. Думать о том, открывать ее или нет, долго не пришлось — Кенма провернул ручку, открыв замок, и поднял голову, чтобы увидеть лицо стучавшего.       Куроо… конечно (он появлялся в дверном проеме всегда неожиданно, но перед этим заявлял о себе двумя короткими стуками и одним длинным — они придумали этот дурацкий ритм еще в школе, когда Кенма запирался в подсобке возле спортзала, прогуливая уроки, и не хотел открывать никому, кроме него. Куроо всегда помнил такие вещи. Кенма же открывал ему без вопросов, отходил в сторону, и комната становилась меньше ровно настолько, насколько присутствие Куроо заполняло пустоту, о которой он старался не думать в одиночестве).       — Привет, — Куроо, одетый в растянутую футболку и штаны, почти такие же, как у Кенмы, игриво приподнял уголки губ. Черные волосы растрепались на лбу, торча в разные стороны.       Кенма почувствовал резко возникшую стабильность и отшагнул назад, давая ему пройти внутрь, только потом тихо ответил:       — Привет.       Куроо приходил не так часто, как в первые учебные дни, но если это происходило, все словно вставало на свои места (еще давно они договорились поступить в один университет, будучи лучшими друзьями, часто игравшими в приставку дома у Кенмы, но попали на разные факультеты ввиду своих интересов. Куроо учился на экономфаке и каждый раз подшучивал над Кенмой, называя его будущим хакером. Очевидно, они оба понимали, что специальность Кенмы никак не связана с хакерством, но эта шутка оставалась забавной еще со школы). Осмотрев комнату и задержав взгляд на закрытом ноутбуке, невключенной лампе и помятой постели, он насмешливо хмыкнул и взъерошил чужие волосы, отчего Кенма слегка поморщился.       — Значит… я тебя разбудил? — спросил Куроо, не сразу убрав руку с его головы.       — Я не смог уснуть, — Кенма заправил выбившуюся светлую прядь обратно за ухо, рассматривая лицо Куроо так, словно увидел его впервые, но оно оставалось таким же, каким он всегда его знал. Беззлобным, заботящимся и немного насмешливым. Только под глазами залегли синеватые тени, которых раньше не было, или Кенма просто не замечал.       — В этом блядушнике вообще хрен кто уснет, — Куроо понизил голос до доверительного шепота, кивнув куда-то в сторону окна. Когда Кенма вопросительно изогнул бровь, окидывая взглядом свою комнату, он тут же поправился: — Я про общагу в целом. У меня этажом выше вообще кто-то долбит стену по ночам. То ли привидение, то ли сосед с девушкой поссорился.       Кенма отвел золотистые глаза и бросил короткое «жесть», прежде чем сесть на пол, опершись спиной о кровать. Куроо издал смешок, повторяя его действие так, чтобы их предплечья соприкоснулись. Кенма не был против (когда они, будучи детьми, только познакомились, его удивляла и напрягала тактильность Куроо, проявляющаяся слишком часто и слишком внезапно, но со временем он привык и даже тянулся к нему сам, но только по праздникам и другим важным поводам; Куроо же никогда не нужна была причина — он касался Кенмы настолько же естественно, насколько дышал). Пол стал тем местом, где можно было притвориться, что они все еще дети, которые играют в приставку и не думают о завтрашнем дне. Только приставки не было, да и завтрашний день никуда не девался.       Кенма вздохнул, смотря перед собой. На самом деле ему было вполне достаточно того, что Куроо просто приходил к нему по ночам и садился рядом вот так — он не нуждался в ежедневном общении, долгих разговорах и других способах взаимодействия, будь то совместное выполнение домашних заданий или прогулки; хватало одного факта существования конкретно этого человека в его жизни. Он был благодарен ему за многие вещи (за серый плед, как минимум) и любил не так, как можно представить это в контексте (глупых?) романтических отношений, находясь в которых люди ходят на свидания, целуются и иногда заводят семьи, его любовь к Куроо была другой — гораздо более сильной и значимой. Кенма не знал, как ее можно назвать и описать, но последние несколько лет, как раз в обострение своей тревожности, особенно сильно надеялся, что Куроо чувствует то же самое по отношению к нему.       — Эй, — Куроо первым нарушил возникшее молчание, как это обычно и происходило. Его пальцы зацепились за чужие, более холодные; Кенма почувствовал шероховатость его подушечек — Куроо вечно где-то цеплял заусенцы или обжигался, когда пытался готовить на общажной кухне.       Светловолосая голова слегка повернулась в его сторону, и их глаза встретились в полумраке.       — Давай бросим все к черту и убежим. Хотя бы на ночь.       — Шутишь? — Кенма неосознанно сжал один из его пальцев посильнее. Правила проживания в общежитии были понятны каждому — устанавливалось строгое ночное время, после которого нельзя было ни выйти, ни зайти обратно. На нижнем этаже у входа всегда сидел какой-нибудь противный усатый охранник, следящий за тишиной и мелькающими головами студентов в коридорах. Иногда он включал радио на полную, и сквозь пол доносились обрывки новостей или старческой музыки. Нарушение правил могло обратиться рапортом и последующим выселением — Кенме не хотелось жить на улице после небольшого (или большого?) соблазна и собирать плевки в свою сторону хотя бы потому, что родители вряд ли бы позволили ему сидеть у них на шее.       Куроо смотрел на него без тени улыбки.       — Я серьезно. В наш лес, помнишь? — он говорил тихо, но настойчиво, и его пальцы мягко поглаживали костяшки Кенмы, словно пытаясь убедить прикосновением там, где не работали слова.       — Куроо, — вяло выдохнул Кенма.       — Правда, Кенма, здесь нечего ловить, — уголки губ Куроо дрогнули, но улыбка получилась похожей на несвойственную ему гримасу усталости. — Давай. Отвлечешься хоть.       — Это… глупо, — прошептал Кенма, отводя взгляд и осторожно кладя голову на плечо Куроо. Тот пододвинулся ближе, подстраиваясь под неудобный угол, и молча уперся щекой в его макушку. В этот момент погасла и бледная полоска света из коридора под дверью — датчик движения оставил их в полной темноте. Только сквозь неплотно задернутые шторы едва пробивался слабый, холодный свет далекого уличного фонаря, рисующий длинную линию на пыльном полу.       Кенма прислушивался к ровному дыханию Куроо, чувствовал тепло его тела. Запах геля для душа, который они оба покупали в одной и той же лавке на кампусе, — дешевый, но сносный, — смешивался с терпким ароматом уличной свежести, въевшимся в растянутую футболку Куроо. Кенма прижался к нему сильнее, словно пытаясь убедиться в его существовании, присутствии, и вздохнул.       — Там холодно, — пробормотал он куда-то в область чужой ключицы, пытаясь сгладить углы и оттянуть неизбежное решение. — До утра подождем и пойдем, ладно?       Куроо хмыкнул. Звук отдался вибрацией в том месте, где соприкасались их тела.       — Ладно, — тихо ответил он, зная, что это обещание — ложь, как и прошлая сотня таких же, когда они говорили «еще пять минут» и зависали за играми до утра, или «это в последний раз», сбегая с уроков еще в школе, и его теплое дыхание шевельнуло волосы на макушке Кенмы. Было почти очевидно, что ближе к рассвету все забудется, и они никуда не пойдут. Так происходило всегда, повторяясь из раза в раз в выученном порядке: предложение Куроо, последующий завуалированный отказ Кенмы и теплящаяся в груди надежда, которую-таки вытеснял неизменно одинаковый конец.       Когда за окном посветлело, а Кенма уснул после растворившейся под языком таблетки мелатонина, Куроо аккуратно вылез из-под его руки, вставая с маленькой кровати, на которую они успели перебраться с пола, тесно обнимаясь, чтобы не упасть. На столе блеснули ключи — он подцепил их, переступив через вечно скрипящую половицу, и бросил последний взгляд на спящего друга, разметавшиеся по подушке светлые волосы и безвольно разжатые пальцы, которые всего несколько часов назад сжимали его руку. Дверь открылась и закрылась без единого звука.

* * *

      С последнего прихода Куроо прошло около полутора месяца. Кенма перестал ходить на пары, ссылаясь на уважительную причину в виде выдуманных семейных обстоятельств и затянувшейся простуды, которая, очевидно, и не начиналась (да, он хандрил, ленился, не хотел вставать, свернувшись комочком на кровати и обняв кусок одеяла, но не болел). Обычно в таких случаях его максимальными усилиями мотивировал Куроо, вживую или дистанционно, но за прошедшее время, на протяжении которого они не виделись, от него не пришло ни одного сообщения. Кенма не обижался — он вообще не умел обижаться на Куроо и был уверен в том, что их дружба не иссякла, но чувствовал себя по-странному тоскливо.       Скучал?       В этом заключалась настоящая причина пропуска пар?       Причина хандры?       Кенма помотал головой, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, но взгляд предательски зацепился за толстую глянцевую тетрадь на столе. Он открыл ее, не первый раз пролистывая страницы, исписанные лекциями по экономике, потому что уже наизусть знал, что где-то ближе к середине изначально острый, аккуратный почерк Куроо стал неразборчивым и более округлым, а на полях появились глупые рисунки — рожицы с высунутыми языками, стрелочки, и его имя — Кенма, Кенма, Кенма — выведенное разными способами, будто Куроо репетировал подпись или просто думал о нем, когда должен был думать об эластичности спроса и предложения. Он постоянно забывал свои вещи (неясно, случайно или нарочно), и даже серый плед на самом деле был подарен Кенме спонтанно: он брал его с собой, когда приходил, и забывал настолько часто, что решил оставить. Где-то в шкафу на плечиках висела его потертая джинсовка. На тумбочке у кровати осталась пара брелков в виде разноцветных волейбольных мячей. Все эти мелкие напоминания о его существовании в такие моменты казались насмешкой. Золотистые глаза поскользили по буквам еще немного, перед тем как чужой «кладезь знаний» оказался под другим хламом в выдвижном ящике стола — рядом с перекрученными проводами и забытой флешкой с фильмами, которые они так и не посмотрели вместе.       Кенма вздохнул, проводя рукой по волосам с отросшими темными корнями. Еще через мгновение он резко вскочил со стула, схватив с вешалки у двери кожаную куртку, едва зашнуровал кеды и вышел из комнаты. Странный шум в ушах легко заткнулся длинными проводными наушниками, и уже на улице колючий ветер заколыхал и их, и не попавшие под шарф пряди. Кенма поморщился от внезапного холода, спрятав ладони в карманы и нащупав там, среди чеков и вишневых жвачек, помятую пачку тонких сигарет. Он не знал, зачем вышел и почему так резко, но ноги сами понесли его в сторону небольшого леса, который знатно облысел, отчего не был таким же потрясно красивым, как летом, — когда они с Куроо, сплетая пальцы, курили там почти постоянно в предвкушении и мечтах о поступлении. Кенма помнил, как Куроо врезался своим насмешливо-игривым лицом в низко висящие ветки, шипя, как придурок, как вскакивал с травы при ощущении, что по его оголенной лодыжке ползет насекомое, как протягивал ему зажигалку, чтобы прикурить, и каждое прикосновение к чужой коже, горячей настолько, что часто было страшно обжечься. Под музыку все это казалось особенно драматичным; Кенма неожиданно для себя издал хриплый смешок.       Когда вокруг наконец остались одни голые, черные, с редкими комками пожухлой листвы деревья, а под ногами захрустела промерзшая земля, все, что он сделал — поджег сигарету впервые за несколько месяцев (зажигалка чиркнула только с третьего раза) и затянулся особенно глубоко, до легкого мерцания перед глазами, пытаясь возобновить ощущения, которые так много раз испытывал вместе с Куроо.       В одиночестве затяжка не принесла удовольствия; дым обжег горло. Кенма хмыкнул от горького привкуса на губах.       Затем прошел еще месяц. Или два? Кенма перестал следить за временем примерно тогда же, когда впервые не нашел в себе силы даже на то, чтобы поставить севший телефон, изредка моргающий красным диодом, на зарядку. Пары, которые он перестал посещать официально, теперь существовали где-то в параллельной реальности, откуда изредка прилетали надоедливые письма от деканата с угрозами отчисления, но Кенма удалял их, не читая (жест скорее символический, чем осмысленный). В коридоре иногда раздавались веселые голоса, чуть ли не оглушающий смех, топот ног — чужая жизнь вопиюще протекала мимо двери, даже не задевая косяк. Временами его посещала мысль, что все это и есть взрослая жизнь — глупое существование без приложения усилий, наблюдение за утекающим временем, чужой продуктивной и веселой жизнью, бесконечное лежание в кровати с открытыми глазами и попытки вспомнить, когда в последний раз ты чувствовал что-то, кроме тупого, ноющего безразличия.       Спал он плохо, урывками, проваливаясь в сон без всякого режима и выныривая из него со странной, противной тяжестью в затылке, которая заставляла морщиться и сжимать челюсти. Часто снился Куроо (иногда просто присутствовал где-то на периферии сна, иногда они о чем-то говорили, но наутро Кенма не мог вспомнить, о чем, неподвижно лежа и пытаясь удержать ощущение его близости, присутствия и тепла, — оно утекало сквозь пальцы, как вода, оставляя только противный осадок где-то под ложечкой). Почему он не мог пойти к нему сам? Комната триста тридцать четыре была в том же коридоре, за общей кухней и автоматом с шоколадными батончиками, крекерами и газировкой, которые вечно застревали в странном механизме и отказывались выпадать, вынуждая каждого человека закатывать глаза и цокать от раздражения. Куроо заставил его выучить номер своей комнаты еще во время заселения в общежитие, а затем при каждой встрече надоедливо повторял: «Триста тридцать четыре, не забудь». Кенма не забыл, но Куроо всегда приходил сам, и, по его мнению, изменение этой простой схемы стало бы эквивалентно изменению мира, а на такое усилие у него не осталось ресурса. Или смелости. Или и того, и другого.       Но однажды вечером, лежа все в той же позе и глядя в потолок, он вдруг вспомнил синяки под глазами Куроо в их последнюю встречу (Куроо всегда выглядел так, будто спал по десять часов и пил смузи из шпината или отборных фруктов на завтрак, даже когда не спал вовсе, а в тот раз через маску насмешливости и игривости синеватые тени под его глазами и странное выражение лица во время их диалога пролезли чересчур честно). Кенма резко приподнялся на локтях, почувствовав, как сердце грубо ударилось о ребра. В груди что-то сжалось, и это «что-то» приобретало тяжесть особой тревожности из детства (как когда, например, Куроо заболел пневмонией и не приходил в школу целых две недели, а Кенма сидел у окна и не мог заставить себя достать тетради из рюкзака, не зная, что он заболел, и по-детски страдая от его «предательства»). Тогда же пришла вторая мысль, которую он гнал от себя годами. Та, осознав которую, люди ходят на свидания и целуются, иногда заводят семьи.       Все его попытки назвать это «чем-то другим, более сильным и значимым» были просто страхом. Страхом признать, что он любит Куроо именно так — до дрожи в пальцах, до пустоты размером в человека, когда его нет рядом больше нескольких дней. До готовности нарушить все свои правила и наконец-то признать, что ему не хватает одного лишь знания о пассивном присутствии Куроо в его жизни.       Кенма встал с кровати так быстро, что перед глазами поплыло. Серый плед свалился на пол, и он перешагнул через него, впервые за долгое время не подобрав и не сложив аккуратно. В санузле он умылся ледяной водой, плеская ее на лицо ладонями, и посмотрел на себя в зеркало: отросшие темные корни, бледность, — он выглядел так же плохо, как тогда Куроо, и почему-то именно это сходство придало ему сил (словно они были связаны общим истощением и общей тоской, о которых ни один из них не смог признаться вслух).       Он натянул мешковатые штаны, первые попавшиеся, вечно висящие на спинке игрового кресла. Мысль нарастала одна, простая и оглушительная: дойти до триста тридцать четвертой комнаты и увидеть Куроо. Точного и запасного плана не было, отчего слегка подташнивало. Он подошел к двери, взялся за холодную ручку и провернул ее, распахивая дверь в коридор с полумертвым светом от ламп дневного освещения.       При первой же попытке шагнуть вперед его лицо чуть не врезалось в чужую грудину.       Пришлось поднять удивленные глаза, чтобы увидеть, как перед входом в его комнату, ровно на расстоянии вытянутой руки, стоял Куроо с поднятой ладонью, сжавшейся в кулак и уже готовившейся сделать два коротких стука и один длинный, но так и не коснувшейся дерева. Они застыли друг напротив друга: Кенма в проеме, взъерошенный, с мокрыми прядями у лица, Куроо — в той же растянутой футболке, словно он вышел из их последней встречи, с упавшими на лоб черными волосами и появившейся щетиной; его взгляд был теплым, но испуганным и желающим объясниться.       — Привет… — неловко начал он и тут же откашлялся.       Кенма не дал ему договорить, не дал ему отвести взгляд, пристально сверля его лицо своими золотистыми глазами, и все же сделал тот первый шаг, который должен был и отчаянно хотел сделать, аккуратно сократив между ними расстояние. Руки зацепились за чужие рукава, слегка подтягивая к себе.       — Я люблю тебя, — на выдохе проговорил он.       В коридоре стало оглушительно тихо. Где-то на нижнем этаже охранник включил свое вечное радио, и сквозь пол глухо забубнил чей-то голос — прогноз погоды или сводка новостей. Куроо смотрел на него сверху вниз (он все еще был выше, даже осунувшийся и бледный), и его поднятая для стука рука медленно опустилась на затылок Кенмы. Сухие, шершавые пальцы скользнули по влажным волосам и замерли, прижимая его голову ближе, укладывая куда-то в изгиб между шеей и плечом.       — Я за тетрадью пришел, — хрипло, почти неслышно произнес Куроо в его висок, и в голосе, надтреснутом и вымотанном, мелькнуло что-то похожее на старую, знакомую насмешку, от которой всегда хотелось поморщиться. Затем, чуть тише и чуть ближе к уху Кенмы, когда его смеха не последовало в ответ на поддразнивание, послышалось теплое: — Я тоже.       Кенма снова выдохнул. Уже громче, словно сбросил с плеч что-то, что тащил годами, и прижался сильнее к чужому телу. От Куроо пахло все тем же дешевым гелем для душа, сигаретами и холодным зимним воздухом с улицы. Он был настоящим, живым; Кенма был уверен.       — Так все-таки убежим? — Куроо издал тихий смешок, сжав пальцы на чужом боку в попытках скрыть накрывающее с головой смущение.       Кенма закатил глаза, но шею его обхватил двумя руками. Покрепче.