Руфь

В том, что происходит на вершине башни, нет торжества. — Сняв перед людьми маску, вы открываете им свои души, — тихо говорит Джабар. — Это куда страшнее наготы. Ветер треплет полы форменной одежды. Надвигается шторм. Перед тем, как первые капли дождя успевают упасть на горячие щеки, крепления щелкают на висках, и Садааль встречает новых Призраков. С тех пор лишь двое видят лицо Майи. Ночь. За пыльным окном лениво скрипнула вывеска. В комнату падал скудный неоновый свет, сообщавший, что днем здесь выдают «Микрокредиты у Керима». Спасибо, микрокредиты настолько выгодные, что Кериму не хватает денег на аудиорекламу. Вот и Лики улыбнулись ему за это. Большая честь и залог безопасности — приютить у себя Призрака. Главное привечать погромче, чтобы уж точно все знали, если кто захочет влезть в дом за наживой. Кондиционер обреченно стихает на последнем выдохе, и слышно, как по протертым коврам ступает губительная духота. За ней по пятам бесшумно крадется высокая гибкая тень. Тихо открывает окно, пока Бахрам еще не успел задушить их в жарких объятиях, и замирает. Майя сидит в самом темном углу и наблюдает, как тень протягивает руку к небольшой холодильной камере. Еще немного, и преступление свершится. Тень уверена, что сможет уйти незамеченной и избежит порицания. — Так вот, кто сожрал все подношения Вестнику. Тень вскрикивает. — Чего пугаешь! Я только попить! — Опять не обедала. Хотя они одни, Руфь, защищаясь, возмущённо шипит, как обреченная на наказание кошка: — Я думала, ты спишь! — Там остался сыр и молоко. — Да не собиралась я! — Руфь плавно перетекает в кресло и подаётся вперёд, кладёт ладони на колени Майе и заглядывает в затянутые густым мраком глаза. — Веришь? — Ты стала лгуньей. — Майя опускает голову на ее плечо. — И хулиганкой. И лучше бы ты поела. — Завтра. Руфь глубоко и спокойно дышит, и пахнет домом. Не бараком, где Фазиль что-то спалил, а Максум разлил машинное масло. Не пошлым красным покрывалом в клоповнике на окраине Старого города. Ключицы тонко пахнут вымоченными в сахаре и водке персиками. Длинные волосы падают на лицо, щекочут глаза и нос, и Майя тихонько чихает. А Руфь смеется и руки её обнимают голову Майи. У рук теплый запах речной гальки и трескучего сухостоя. — У меня подарок, — Руфь тянется через нее к полу и поднимает шуршащий сверток. Майя горячо выдыхает в ухо: — Избалуешь. — Задабриваю. А ты за это поведешь меня в тот бар в Ми… По спине вслед за пальцами Майи пробегает приятная дрожь. Вздох. Краткий возглас. Плотная бумага хрустит — Руфь сжимает ладонь в кулак. Позволяет обнять себя и прижать к большому нерасторопному сердцу в опаленной груди. Сверток падает на пол и смиренно ждет, когда дойдет черед снимать обертку уже с него. Голубой неоновый свет скользит по точеным граням отброшенных масок. Сейчас в них нет никакой нужды — Руфь давно все доверила Майе, а другие пусть говорят, что хотят. И, пожалуйста, пусть Джабар ничего не узнает. Руфь совсем не тяжелая. Словно природа все эти годы лепила и обтачивала ее для Майи, чтобы Руфь так удобно лежала на ее животе, растянувшись вдоль бедер. Она всегда на бегу, вечно в заботах и никогда хорошо не ест. Любит спорить и тараторит, почти как очередь штурмовой винтовки. Быстро сдается сну и страшно храпит, если перевернется на спину. А еще постоянно мерзнет. Пошлое покрывало сползло, забилось под кровать и вместо него Майя нащупала сверток. Осторожно, чтобы не разбудить Руфь, она приподнялась на локте и развернула бумагу. Белая дупатта, вышитая золотыми цветами календулы. Майя улыбается. Она любит красивые вещи, но никогда не говорит об этом, потому что Максум начинает неприятно шутить. Только Руфь знает. Она так славно умеет подмечать очарованные взгляды, неловко сжатые под маской губы, что прячут такие важные для них обеих слова. Руфь все знает. Руфь только не знает, что скоро так страшно умрет. В золотом полумраке часовни Майя наклоняется над чашей у ног Владычицы слез и шепчет молитву. Она вспоминает несчастную молодую пару, Кахира и Максума, свою семью, которой не знала, старую госпожу Заид — ту, что дала ей имя. В чашу опускает нежный белый цветок, хрупкий, как человеческая память. Опускает осторожно, чтобы не обломать, и он тонет в соленой воде. Может, это и правда слезы. Часовня пуста — так ей кажется. Одним заученным движением Майя снимает стальную маску перед Владычицей слез и в последней молитве боится и жаждет увидеть в светлом образе Лика его темную суть — Палача. Так учил их Джабар: открывайся лишь тем, в кого веришь. Майя смотрит на свое отражение в чаше, где в слезах утонула белая калла, и обращается к Руфь. Она кожей чувствует, что сейчас не одна. В этот миг двое видят её лицо.