гость в мире снов

Он растерял все ресурсы, пока гнался за идеальной жизнью. И он точно совсем не против того, чтобы ему выкололи глаза даже самой обычной иглой. Или ножницами сердце. Или просто изолироваться, исчезнуть, стереться, как карандаш на тетрадном листе, белым ластиком. Субин надышался краски, и, кажется, ему скоро будут видеться целый калейдоскоп: радужные единороги, кислотные лягушки, жёлтое солнце и неоновые чайки. Но это неважно. Новая комната — новая, чистая жизнь, верно? По-крайней мере, Чхве думает именно так. Он считает свою жизнь нереально трудным уровнем, в конце которого будет финальная битва с боссом. Смертельная и последняя. Момент, когда решится всё и в то же время ничего. Душа еле-еле дышит, сердце всё ещё отчетливо барабанит грудную клетку — куда оно денется. Теперь он живёт лишь разумом и расчётом. Он не будет оглядываться назад. Субин выводит мелом разные фигуры на стене: кривой квадрат — да, у него узкий круг друзей и знакомых; такой же неровный, но прямоугольник — изменчивость, неопределенность и доверчивость тянутся к нему, как бездомные коты к еде; и много-много спиралей, зигзагов — жажда изменений витает в мыслях. Он пытался выжить сотню раз. За окном светло, дождь свободно гуляет по лужам, а Субин сидит и пялится в даль, чувствует печаль, что изнутри грызет. Плевать, ему уже никто не нужен. Мир весь рушится на глазах. Его за́мок давно пал, под гнетом этой жизни, под весом всех этих проблем. Захвачен одиночеством опять. Субину всегда казалось, что он медленно разлагается. Непрерывное чувство затянувшееся агонии поселилось внутри, комом ложилось на сердце, прогрызая лёгкие. Он видел во сне другую жизнь. Ему снилась его другая жизнь. Куски стекла — от окон и бутылок, разбитая машина, мешки украденных деньжат в багажнике, грязная одежда, раны и ссадины на руках и ногах. Нет намёка на свет и чистое будущее. Зато там есть он. Чхве Ёнджун. Улыбается во все тридцать два зуба и усмехается. Проснулся Субин с противоречивыми чувствами удивления и сожаления, словно для него было это неожиданностью — проснуться. Словно никакой «яви» никогда не существовало. Словно он не должен быть там, это неправильно, он там — чужой. И вообще, никакое «там» не может быть реальным, потому что оно... плоское и пустое, в то время как это место было объемным и наполненным жизнью. Точнее будет. Его это пугает. Череда снов и ощущений, попыток понять, что происходит, попыток осознать, сходит ли он с ума или нет, попыток научиться понимать, что есть на самом деле, а что ему только снится. И чем больше он пытался разобраться в себе, тем яснее понимал, что ощущения, настигшие его в то, самое первое, утро правдивы — он там чужой. Только гость в мире снов. Пришедший туда временно с какой-то целью, которую не может вспомнить. «Чхве Субин, не переживай, нас ждёт светлое будущее. Ты. Я. Собака. Загородный дом. Но не сейчас…» Субин — гость в мире снов, и из-за этого не получается вовлечься в происходящее — все словно проходит мимо него, не задевая, почти никак не касаясь. Только Ёнджун мог его коснуться. Он помнит эти холодные руки, что трепали его по голове, помнит его взгляд, который смотрел прямо на него. Так тепло. Но ему всё равно страшно. «Мы выживем, Субин, просто пригнись…» Эта вселенная убийственна. Она затягивает, она порабощает, она ощущается грязной паутиной, которая окутывает дух. Люди, живущие в том мире, ему отвратительны или непонятны. И если вторых интересно изучать, то куда бежать от первых — он не знает. Он просто прячется туда, куда скажет Ёнджун. Ему все тяжелее дышать. Он видит, как Ёнджун стреляет одному в руку, другому — в голову, третьему — в ноги. Убивает. В свои девятнадцать он чувствовал себя чужим и сходящим с ума. Прошло пять лет, и, несмотря на все фразы, которые он услышал в своих снах, несмотря на все параллели, которые он увидел между своей жизнью и другой вселенной, несмотря на попытки понять себя и оценить свое психическое и психологическое состояние, он чувствует себя все таким же. Никаких отклонений по их, местным, меркам. Никакого понимания между ним и другими. Он пробовал не спать, чтобы не видеть его снова. Сто шестнадцатый раз подряд. Страшно. Сидит, завернувшись в одеяло и поджав ноги. Он не знает, сколько времени прошло; не чувствует скованного судорогой тела, текущих по щекам слез. Безумно страшно пошевелиться. Неприемлемо даже моргнуть. В сердце иглой застряло осознание, что, на доли секунды дрогнув ресницами, он убьёт себя. Сойти с ума; остановит сердце. Грудь сдавило от нехватки кислорода, но втянуть воздух немыслимо. Остается лишь слушать, как панически колотится сердце. Ему тесно в теле Субина, что отравлено ужасом. «Прошу, скажи мне, я хороший человек?» Взгляд пустой, в нем только лишь отчаянье. «Ёнджун, успокойся, ты не можешь этого сделать». «Я стараюсь ради нас!» Шипит. И рана на плече, и его голос. «Но это не значит, что нужно убивать и красть!» «Что ты хочешь?» Субин просто хочет нормальной жизни, забыть Ёнджуна навсегда. Он хочет верить — станет совсем не страшно, если однажды что-то внутри сгорит. То, что внутри давно убивает. Пусть сгорает и сыпется белым прахом, коркой покроет нервную пустоту. «Скажи, что случилось? И почему такая тишина?» «Просто прекрати появляется в моих гребаных снах!» Крик режет горло, и кажется, что этот звук Субину не принадлежит. Но боль доказывает обратное. Он живёт. У него есть тело. Есть ноги, пронизанные иглами судорог; есть поясница и спина, ноющая от чрезмерного напряжения; есть руки и губы — исцарапанные, искусанные им в кровь; есть голова, которая раскалывается от выплаканных слез. Он наслаждается этой живой болью. Кричит, заново привыкая к звукам собственного голоса. Смеётся — ведь завтра этого может не быть. Субина завтра может не быть. О, нет-нет, он просто надышался краски и теперь несёт бред. Ёнджуна давно нет, а Субин ещё живёт. Просто сошёл с ума.