Обиды

Василиса устало откинулась на кресло, прикрывая тяжелые веки. Загруженная голова упала на подставленную ладонь. Они зашли слишком далеко в своëм желании как можно сильнее ударить по больным местам, ради какого-то куска дерева с печатью. Все в немилости друг у друга, хотя могли бы объединиться и скинуть ненавистное Иго, которое уже на протяжении почти века жестоко наседает на русские города. Но как можно? Ведь теперь не Орда, а они сами главные враги друг друга. Тверь понимала, что времени остаëтся чрезвычайно мало. Хан никогда в жизни не спустит им с рук этот бунт, но надежда до последнего теплилась в еë душе. Это же шаг к новому. Могут ли еë поддержать в этом? В мыслях резко мелькнули золотистые пряди, и Василиса поджала губы. Не поддержат. Не все. Пальцы сжали мягкую обивку кресла, впиваясь так, что ногти покалывало от боли.

***

— Не бегай, Миш. Москва игнорирует Митины просьбы, звонко смеëтся и бежит быстрее, сминая зелëную свежую траву под ногами. Поле огромное: ни конца, ни края не видно. Вокруг яркое месиво из различных цветов, кое-где, под листьями, прячутся спелые ягоды земляники. Солнце светит в глаза, и мальчик щурится, сморщив веснушчатый нос. А ещё совершенно не замечает ничего и никого вокруг. Натыкается на что-то мягкое с ароматом ягод и выпечки. Миша удивлëнно понимает, что это женская юбка. — Куда спешим? — звонкий голос ласкает слух. Василиса смотрит с искоркой во взгляде и яркой улыбкой на губах. Она ненамного старше, но достаточно высокая, чтобы смотреть на мальчика сверху вниз. Миша глядит из-под чëлки виновато, слегка испуганно даже, пока не замечает пëстрый венок у неë в руках. — Извините, Василиса, Москва у нас, — Киев кладëт руку на плечо мальчика, слегка похлопав, — шебутной. Девушка смеëтся и заинтересованно рассматривает маленький город. Волосы золотом отливают, ростом чуть больше двух локтей, а глаза голубые, под цвет неба над головой. «Красивый, будет разбивать девичьи сердца», — и улыбнулась со своей же догадки. В мыслях она назвала его «мальчик-солнышко». — Миша, — нравоучительным тоном начинает Дмитрий, — это Тверь. Василиса Всеволодовна. Москва увлечëнно стал изучать девушку. Вглядывался в мягкие черты лица, выбившиеся из кос пряди и складки на расшитом сарафане, но глаза всë равно возвращались к венку с вплетëнными зелëными колосьями, ромашками и васильками. Василиса смотрела на смешного мальчишку с теплотой. Она знала про новый город рядом с еë княжеством, но ни разу не видела его: то слишком мал был, то дел у неë было много. Слышала, что Москва постепенно взращивает свои силы и поднимается как город, норовя скоро перегнать Василису, но еë отчего-то это не печалило. Тверь заметила с каким неподдельным любопытством Миша глядел на венок в еë руках. Сама опустила глаза к цветам, любовно погладив белый лепесток. Отчего-то вспомнились светлые непослушные волосы и блестящие глаза, глядящий по-матерински нежно. — Бросьте, просто Василиса, — отмахнулась Тверь, аккуратно наклоняясь к Москве. Слегка отряхнула своë творение, оценивающе посмотрела и вогрузила собранные травы на мягкие волосы. — Хорошо? Будем знакомы. Мальчик кивнул и заулыбался, подавая маленькую ладошку, которую девушка пожимает. Тогда Василисе казалось, что эта улыбка способна растопить все избы в еë городе, да что в её — во всей Руси.

***

Быстрые, переходящие на бег, шаги раздались совсем рядом — шли целенаправленно к Твери. Василиса напряглась всем телом, ощущая подкатывающую к горлу панику. Дверь распахнулась, молодой мужчина на пороге спешно, но учтиво поклонился. На гонце не было лица. Весь сжался, а глаза бегали от одного угла к другому. — Что случилось? — получилось резче, чем она думала. Ситцевая шаль сползла с женских плеч, и Василиса небрежно поправила еë. Мужчина перевëл на девушку загнанный взгляд. — Татары с московским войском у городских ворот. У Твери дыхание сбилось. Дошли всë-таки. Она в забытье бежала по коридору, поднимая полы платья. Доски под ногами скрипели и опасно прогибались. Платок остался лежать где-то на полу еë комнаты. Василиса остановилась, всматриваясь в окно, хватаясь за каменные столбики, чудом не падая вперëд. Монголы, как стадо саранчи, ворвались в город, снося ворота с петель. Василиса с ужасом наблюдала за тем, как ловко всадник достал оружие из ножен, тут же рубя плоть тверичей. Как кровь впитывалась в землю, стекала по камням главной площади. Люди бросали свои вещи: корзинки с овощами, только высушенную одежду, вëдра с водой. Бежали куда глаза глядят, не разбирая пути. Просто старались скрыться от цепких хищных глаз, но монголы нагоняли их, валили наземь, впивались своими когтями в кожу. А потом нещадно разрубали плоть поперëк живота. Василиса вздрагивает, отворачивается, глазами ищет князя, но не находит ни в толпе, ни на крыльце. Тверь даже не успела осознать происходящее. Еë рывком сбросили с крыльца на пыльную землю. Тело горело от колющей боли. Василиса поджала под себя руки в попытке встать, запоздало понимая, что подняться не сможет. Она чувствовала стекающие по щекам слëзы, слышала пронзительные крики и резкие удары хлыста. Чужие грубые пальцы рыскали по телу, забирались под юбку, касались живота. Василиса ударила ногой куда вперëд, вслед донесся глухой стон и ругательства, сквозь сжатые челюсти. Тверь пыталась притупить накрывающую всë еë существо панику. Она перекатилась, вкладывая последние силы, чтобы подняться на ноги, но тут же была пресечена тяжелым ударом по лицу, прибившим к земле. Поднялась пыль, оседая в носу и скрипя на зубах. Тверь задыхалась в своëм желании выжить, вырываясь из объятий грязных рук. Удары сыпались по незажившим рубцам и синякам, вырывая из груди глухой стон. Василиса никогда не хотела чтобы эти животные слышали еë боль, сжимая плотно губы. Она до сих пор не отошла от смерти дорогого ей князя. До сих пор чувствовала перманентную обиду на чëртову Орду. Но то было болью душевной, сейчас — физическая выбивала из неë остатки сохраненной энергии и последний осадок тëплого тумана облегчения. Кисти прижали к земле, вдавливая в камни, навалились всем своим весом на колени, отдëргивая юбку. Тверь сжалась, смирившись со своим поражением, ожидая когда всë закончится. — Подними. Недовольный голос раздался откуда-то сверху, приглушая крики и стоны. Или просто Василиса всегда старалась вслушиваться в знакомые грубые нотки, игнорируя посторонний шум. Стискивающий горло ужас навалился на Тверь с новой силой. Хотелось сжаться в угол, спрятаться и больше никогда не смотреть в глаза своему позору. Еë потянули, накручивая на кулак золотистые пыльные пряди, подняли, придерживая, чтобы не упала. Василиса подняла горящие злобой и отвращением глаза, вбивая страх под рëбра. Тëмный хищный взгляд изучал женское тело так внимательно и заинтересованно, словно видел впервые. Словно не касался шершавыми пальцами обнажëнных ключиц и бëдер. Словно не вдалбливал в неë беспрекословное подчинение. Копошение где-то сбоку само притягивает взгляд голубых глаз. Мальчик стоит по правую руку от Орды, прячась за широкой спиной. У Василисы что-то надломилось в груди, стекая липкой смесью обиды и отчаяния. Мальчик-солнышко уже больше не успокаивает своей улыбкой, а толкает в разгоревшееся пламя. Миша с ужасом смотрит на перепачканное в слезах и пыли лицо Твери, словно не веря в то, что сделал. — Монгольская подстилка! Миша вздрагивает, как от удара. Он предал еë, но ради чего? Ради мира на своих землях, на землях всей северной Руси. Разве это недостойная цена? Или он уже пересëк ту тонкую грань их и без того хрупких отношений?

***

— Да ты хоть понимаешь, что я тогда чувствовала? Тверь смотрела на мальчика, задыхаясь в смеси печали и страха. Детская обида выливалась через край, пресекая разум и возможную холодность, которой так-то никогда и не было в Василисе. Пережитая смерть до сих пор отдавалась потерянными крупицами детства и былых воспоминаний о глупом и беспечном. Еë город больше не был чем-то тëплым, куда приходишь залечить раны и успокоить душу. Миша может и не понимал, но представлял. У него привязки к князьям больше не было: он подавлял любые иллюзии тепла. Предательства слишком сильно били по мальчику, разбивая сердце вместе с лëгкими, чтобы он не понял: пора прекращать. Люди слишком эгоистичны в своëм движении вперёд, а он не человек — город. Значит, должен быть выше этого, но теперь понимает, что находится ровно на том же уровне. — В войне не обойтись без жертв. Миша поднимает взгляд. Тверь смотрит и не видит в нëм ни капли сочувствия, хотя до последнего хотелось всматриваться в глаза, заметить лëгкий блеск отчаяния. Но солнце скрылось, а глаза с каждой секундой темнели всë большей. — Ты сама это знаешь. И поступаешь не многим лучше. Она разворачивается, потому что точно знает, что не сможет принять это за ответ. Ей достаточно того легкого чувства отмщения, которое своими искрами едва ли грело изрезанную душу.

***

— Я надеюсь, что ты сдохнешь в огне, Москва! Орда усмехается, едва сдерживая подступающий к горлу смех. «Чем больше русские князья грызутся, тем крепче на их шее затянута удавка Золотой орды»— эти слова хана Есугей запомнил на всю жизнь. Уж очень понравилось ему сказанное, и с каждым известием из завоëванных земель всë более подтверждëнное. Пока княжества борются за право называться «Великим», ими легче управлять, но то, как они перегибали палку в своëм желании перегрызть друг другу глотки совсем не нравилось Есугею. Их вражда начала касаться непосредственно Орду ровно тогда, когда на их землях был убит Московский князь. Урусами стало легче управлять, но ощутимо ли это? Есугей теперь мог поспорить. Тверь прибили к земле. Небывалая боль прошла вдоль позвоночника, вытесняя из горла глухой стон. У Миши дрожали коленки, а в голове все мысли сплелись, спутались и били по мальчику всей своей силой. Он видит как часто Василиса приоткрывает рот, как тонкая струйка крови из разбитого носа проходит по губам. Миша опускает взгляд: сил смотреть больше не было. Орда недовольно покосился на Москву, цокнул и притянул мальчика за подбородок к себе. Миша вздрогнул под чëрными, пробирающими до мурашек, глазами. Этот взгляд Москве снится каждую ночь, заставляя подрываться с кровати и чесать ноги, руки, чтобы избавиться от сжимающего лëгкие ужаса. — Имей смелость смотреть ей в глаза, — и повернул подбородок в сторону. Миша уже больше не жмурился, смотрел прямо и сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не заплакать прямо здесь, перед всеми ними. А они издевались над мальчишкой, словно преподавали урок. «Ябедничают только плохие люди, Миша». Фраза Киева ударила по тяжëлой голове, как тоненький ивовый прутик по ногам. Мите нравилось заставлять Мишу раздумывать над чем-то, поэтому он часто бросался двусмысленными фразами. Но только эту сказал без особого смысла, наблюдая за тем как хлестали местного извозчика. Миша даже не был уверен, что того дядьку били за неосторожные слова, но брат говорил уверенно и твëрдо, теряя нотки привычной нежности. Тогда Миша не задумался над словами Мити, но сейчас они резко надавили на грудную клетку. Василису он больше не слышал, молитва эхом отдавалась в горле. Спустя несколько месяцев Москва держал потрëпанную временем и бесконечными войнами бумажку с красной печатью. В другой руке нащупывалась деревянная дощечка с маленькой трещиной посередине. Москва опустился на край стола и глубоко вздохнул. На плече до сих пор ощущалась тëплая рука московского князя, что так восторженно улыбался молодому городу. Миша по праву заслужил носить звание великого княжества, но отчего-то радости ему это не приносило.