Люпины

«Кто в страхе живёт, тот и гибнет от страха» — Леонардо Да Винчи И правда. Страх, обычно, и есть главный антагонист в человеческих судьбах. Люди много чего боятся, и самое жуткое, что страхи у всех индивидуальные, связки разных фобий ни на что не похожи. Кто-то боится смерти и пауков, а кто-то считает, что бояться маленьких букашек — бред, но, придерживаясь страха старухи с косой, боится воды. Третий может вообще думать, что бояться смерти — значит не жить, и проплывает километр без паники и злых мыслей, но, оставаясь наедине с собой, истерично ищет снотворное, чтобы не чувствовать то пьянящее обожание к человеку, который выбрал другого и безмерно с ним счастлив. Боязнь собственных чувств и себя самого и есть медленная смерть, по клеткам съедающая изнутри, пепелящая сердце каждый раз, когда мысли уходят не туда, куда хочется мозгу. И это поистине тяжёлая и мучительно-тягучая смерть, не все могут такое вытерпеть, а потому сводят счёты с жизнью, как бы показывая: «ты выиграла, и я не требую реванша.» Смотреть на Женю и не пялиться, пока тот рубаху натягивает, сложно. Осознавать, что вместе им не быть — ещё сложнее. Угораздило же его влюбиться. Фамилия Волков в тридевятом говорила многое. У серого волка, который, оказывается, имел недурной облик молодого парня, и который просил звать его Серёжей, роман был со всеми, кого он охранял от рук доброго молодца в лице какого-нибудь из множества Иванов, а потому и детей у него вышло немало — три дочери и два сына. Все как на подбор: красивые, статные и превращаются в волков (спасибо, папаша). Но никто и не жаловался — пробежать зверем через лес гораздо быстрее и удобнее, чем идти на своих двух. Витор смотрит на него, такого всего путёвого, и понимает — ему лучше какую-нибудь Настеньку или Любаву, но никак не его — сына лешего. И мысли эти всё глубже в болото вдавливают, вот только ведь он не утопнет — папкины гены. И от этого не легче, ведь если он вот так случайно в лесу пропадёт никто не хватится, а если и постарается с собой что-то сделать — обязательно какая-то нежить рядом окажется и спасёт, втащит обратно в мир пугающих чувств, в мир, где Женя всё ещё только друг, в мир, где по-другому не станет. Мысли собственные пугают не на шутку, доводя руки до тремора противного, который скрыть не получается, и который в глаза другу внимательному бросается (сердце при этом слове пропускает удар, не веря в такую поганую формулировку.) — Эй, Вить, ты чего трясёшься? Увидел кого? — оглядывается, но на берегу пусто, в воде тоже тихо. Друг лишь глаза в пол опускает (а точнее в траву, которая голые ноги щекочет приятно), и Женя окончательно путается, — Ты точно к Яге сегодня не ходил? А то ты как под настойкой какой-то. — в ответ ему лишь головой мотают, желая избавиться от пристального взгляда. Женя лишь на это плечами жмёт, говорит, какой он странный сегодня, и зовёт идти обратно. Парню неловко и стыдно за сегодняшний выпад, он старается отмазаться от предложения провести его до родного болота, но на него лишь смотрят укоризненно, — Вить, вот ты когда себя так ведёшь — очень подозрительный, я же теперь специально с тобой пойду, вдруг ты удумал что с собой сделать? — тот лишь головой кивает, соглашаясь на проводника. На дворе тёплый июнь, на лугах вовсю цветут люпины и парень невольно любуется этой картиной — они нравились ему всегда. ещё старая Кикимора рассказывала ему много интересного про все-все цветы, но он по тысяче раз просил рассказать про эти симпатичные фиолетово-синие соцветия, и она соглашалась, по н-ному кругу рассказывая сначала легенду о том, как из этого растения когда-то готовили специальное магическое средство, которое могло превращать человека в волка («вот откуда корни растут!» — думает всегда. «Наслушался в детстве, спасибо, тёть Ким!») Но думать о чём-то, кроме аккуратных растений долго не получается — они, все такие спокойные и статные, развеваются на ветру и похожи на море, глубокое и неизведанное. Но это море его вовсе не пугает, в этом море утонуть хочется. — Красиво, — тихо получилось, но голос буквально спёрло от аромата и красоты цветов. — Действительно. — хочется добавить, что сам собеседник в разы красивее, но приходится молчать, чтобы не спугнуть, чтобы тремор в руках чужих не возродить. Они стоят так минут десять, любуются. Увлечённый своими мыслями Витор не замечает, что друг любуется не только фиолетовым лугом, но и им самим. Наверное, если бы он тогда поддался соблазну и повернул голову чуть в сторону — всё бы вышло иначе. Домой к молодому лешему идут в тишине, иногда прерываясь на чертыхания, когда болото разбавляет тишину и покой большими пузырями. Прощаются коротко, и Женя убегает в своём животном обличии. Витор вспоминает легенду из детства и улыбается криво. *** Чем сильный человек отличается от слабого? Нет, далеко не развитием мускулатуры. Сильный человек делает, потому что плохо, а слабый думает о том, что плохо. Антон никогда сильным человеком не был, его волновало и пугало всё. Он никуда никогда не совался и не геройствовал, как отец. Он не боролся ни за чью любовь, боясь быть отвергнутым, он даже истории Ядвиги старался не слушать, чтобы потом не проецировать на себя, чтобы не бояться умереть от лап кого-то из родителей собственных друзей. Почему он сейчас решил действовать? Да сам не знает. Наверное луна была растущая (или убывающая, Антон в этом не особо разбирается, ему просто не видно другого объяснения.) *** Найти старуху с косой в мире сказок достаточно легко, в отличие от старой Яги, которая методично передвигается на своей двуногой подруге не только по всему лесу, но и по окрестностям на подобии полей, лугов, живописных берегов. На старости лет она решила колесить по полной (хотя старость лет зря сказано, Кощей уж сколько раз объяснял, что четвёртый век старуха уже живёт и к сестре в чёрном балахоне идти не хочет — не радует её перспектива не в ступе рассекать воздух, а лежать в гробу и бредни свои кротам да червякам рассказывать.) Зачем Антону нужна была Ядвига, которая в порошок его перетереть может, как только вспомнит чей он сын? Всё просто — ему нужна была трава для приворота, а лучше всего — сам приворот, и если старуха и решит убить его за отцовские огрехи, — это будет даже хорошим исходом. Потому что он устал. Устал бегать за Женей, устал смотреть на то, как он всё больше времени проводит не с ним, а с Витей, устал осознавать то, что Волков, так-то, тоже по парням, но нравится ему не он, а его друг. Нужно было действовать, чтобы не потерять своё счастье, каким способом? Уже, почему-то, неважно. Его встречают вопросом в лоб: — Чего ты припёрся? — отмазки придумывать было не нужно, ведь просьба прозвучит сегодня в любом случае. — Мне нужен приворот. На Волкова. — отвечает тоже в лоб. Старуха в лице не меняется даже, лишь вздыхает тихо и пропускает в глубь избы. Она не спрашивает ничего, смешивая в котле какие-то травы и отвары. Странно наблюдать её за делом без ворчания привычного — она всегда что-то приговаривает, возмущается. Даже кошка, которая обычно у ног хозяйки трётся, продолжает блаженно лежать на печи. — Выйди из избы вон! Думаешь громко, сбиваешь аж! И так приворот новый, не проверенный, нет у нас таких смелых ни в тридевятом ни в окрестностях, дак ты ещё и тучи сгущаешь! — вот оно — привычное ворчание-возмущение-брань, даже кошка оживилась резко, спускаясь к котлу, чуть ли не опрокидывая его, — етить твою за ногу! *** Витор правда устал. Два месяца назад Волков к нему секретом пришёл, рассказал, как на духу, что Антон пришёл хмельной от Ядвиги, принёс с собой настойку, не открытую до этого, и предложил выпить. Причиной назвал рождение младшего брата и отказа на предложение обмыть этот повод не принимал, а сам Женя и не против был. День выдался тяжёлый. И вроде рассказ как рассказ, Витя даже не вслушивался в какие-то детали — на дворе ночь, спать хочется жутко. Не до сна становится минут через пять, когда друг ударяется об стол лбом и на одном дыхании выдаёт: «Не знаю, что нашло на меня, но так резко поцеловать его захотелось». Парень своим желаниям предпочитает не отказывать, это уж оба наверняка знают. Он так и остаётся лежать на столешнице — страшно смотреть в глаза напротив. А глаза напротив от слёз щипать начинает. Показывать свою слабость не хочется, Витор молчит, надеясь, что его поймут, но этого не происходит, Волков не понимает. Просто уходит, извиняясь. Больше они не видятся, они избегают, как могут, потому что больно и страшно, потому что как раньше уже не будет. От этой усталости есть множество способов избавиться, но видно только один — вспоминается глубокий овраг в любимых люпинах, а на дне всё те же красивые цветы, только ядовитые. Витор вспоминает про своё желание утонуть в любимых соцветиях и решает исполнить — хоть умрёт в счастье. Но сначала надо объясниться. Объясниться перед собой и тем, кто об этом всём узнает уже постфактум. «Не стоило бояться этих чувств, не стоило из-за них бегать от меня, стоило просто об этом рассказать. Я бы принял. Сам такой же.» Дальше ещё идут слова, но в голове больше не отражаются, в голове только получатель и цветущий даже в начале сентября луг любимых люпинов. Слово конец уже не так страшно́. *** Как его нашли? На удивление легко. Антон записку подброшенную подобрал спустя минут десять, но Жене решил не показывать ничего. Он и так от него уйти может в любой момент — приворожить-то приворожил, но любить не заставил. Поэтому через часа три уже сказал, что друг их и товарищ пропал. Женя не задал ни единого вопроса, просто повёл за собой в знакомый луг, хотел показать — всё с ним хорошо, просто любуется красотой цветов. Они обыскали весь луг и нашли только тело в овраге. Их друг и товарищ ушёл за пять минут до этого. ***

Листья шумели уныло

Ночью осенней порой;

Гроб опускали в могилу,

Гроб, озаренный луной.

Смотреть на то, как гроб опускают в ещё тёплую, прогретую сентябрьским солнцем землю тяжело, осознавать, что там лежит твой верный друг — ещё тяжелее. Антон рядом побитой собакой смотрит, пока Волк молчит, провожая в последний путь товарища. Боль в Жениных глазах терпеть невозможно, а потому он решает всё-таки подкинуть оставленную записку — будь что будет, не пойдёт же он за ним в могилу, когда всё узнает. Не пойдёт же?

Тихо, без плача, зарыли

И удалились все прочь,

Только луна на могилу

Грустно смотрела всю ночь.

Алексей Плещеев; 1844

После похорон, уже в ночи, чей-то невысокий силуэт появляется рядом с совсем молодой могилой и кладёт рядом букет его любимых люпинов. — Я принёс тебе это, чтобы ты знал — не стоило бояться этих чувств, не стоило из-за них кидаться в бездну, стоило просто об этом рассказать. — цитирует строки из его же, Вити, письма и улыбается грустно, не в силах уже мыслить здраво. его пробивает на жалкий истерический смех, который в тишине звучит устрашающе и так одиноко, что хочется найти его источник и успокоить, сказать, что всё хорошо будет, что наладится. Но не будет уже хорошо. Его уже просто не вернёшь — нельзя мёртвых к себе звать, можно только самому к нему спуститься, но он бы этого не хотел, Женя уверен, а последние строки записки лишь об этом и говорят: «Не кидайся за мной, не выйдет нам с тобой вместе быть, мёртвые не чувствуют уже ничего. А ты чувствуешь пока. Наслаждайся этим, свидимся ещё рано или поздно. Забывай меня, там уж сам объявлюсь. С любовью. Витор.»

Забыть ли блеск твоих глаз, Рук твоих жарких кольцо,

Если сквозь слезы не раз

Я видел твое лицо.

Что б ни было впереди, Приди любая беда, Ты болью в моей груди

Останешься навсегда.

Степан Щипачев