Москва — Владивосток
13 августа 2022 г., 21:52
Вечернее метро не многим отличается от дневного: так же много людей, которые точно так же снуют кто куда с разной скоростью, так же шумно; кажется, в метро совсем никогда и не бывает тихо и спокойно. Ладно, вероятно, людей ближе к ночи всё же становится чуть поменьше, но в этот день их было однозначно больше, чем Николет ожидала увидеть.
Владивосток… Одно это слово заставляло Николет погрузиться в бесконечные мысли и мечты об этом далёком городе, наверняка красивой неизвестной дальневосточной столице, где даже люди наверняка другие, с другим, отличающимся от московского менталитетом. Она с шестнадцати лет хотела попасть туда, три года копила, экономя на всём, чём только получалось, и теперь наконец она на финишной прямой к осуществлению своей заветной мечты.
Абсолютно все в семье, кроме старшего брата, не то чтобы не поддержали её, они даже яро выступали против этой идеи, а когда Николет объявила о серьёзном намерении побывать там, то и отец, и мать на просьбу хоть немного помочь с деньгами ответили категоричным отказом, сказав, что на такие вещи человек денежки должен зарабатывать сам, и даже на какое-то время совсем перестали контактировать с дочерью, как бы показывая её неправоту в данной ситуации. Николет же, прося деньги, знала, что это было практически бессмысленной тратой времени и нервов − были и ещё некоторые вполне очевидные обстоятельства, по которым они бы и так и так не дали ни гроша, − но Тимур сказал попробовать.
Честно? Лучше бы не пробовала даже. Почему? Потому что с тех пор отношение к ней не только родителей, но и всей остальной семьи, которое, к слову, и так не было особенно приветливым, заметно ухудшилось и, кажется даже, дошло до крайнего минимума. Все как будто объявили девушке бойкот: никто никак не помогал ей, когда денег еле хватало даже на еду, в течение последних трёх лет никто ни разу не пригласил её на день рождения или какой другой праздник, и вообще после её восемнадцатилетия о её существовании словно напрочь забыли. Как они с Тимуром называли это между собой, «Всесемейный бойкот» (это словосочетание всегда произносилось ими с особой, торжественной интонацией). Но сейчас не об этом.
Конечно, «Всесемейный бойкот» − Николет понимала это – происходил не от одного её желания далёкого путешествия, как было уже немного сказано выше. Все ожидали от неё покорения самых высоких вершин знаний, родители пророчили ей специальность юриста и хорошее место. В институт Николет, естественно, поступила, но не на юриста и ненадолго. А ненадолго потому, что между учебой и работой всегда выбирала последнее и буквально через два месяца обучения вылетела с первого курса, как вылетает пробка из бутылки дешёвого шампанского.
Ещё будучи в школе, Николет представляла, как поступит в университет, будет там усердно и, главное, с интересом учиться, при этом успевая и работать немного, и видеться с друзьями, которых у неё так и не появилось. Однако в один момент она сошла с довольно милой намеченной колеи и с тех пор никогда уже вполне не понимала, что заставляет её поступать именно так, идти по жизни именно такой дорогой, хотя и понимала, что дорога точно не из лучших.
— Ник, твой поезд ещё через целых два часа! — кричал, недоумевая, брюнет, стоявший рядом с светловолосой девушкой. Они были поразительно похожи, как настоящие брат и сестра. — Нафига мы припёрлись так рано, скажи мне, пожалуйста?
— Лучше рано, чем поздно, — кинула в ответ та, наблюдая, как брат тащит за собой её чемодан довольно внушительных размеров — путь ей предстоит далёкий всё-таки, — и они вместе отправились в кафе дожидаться нужного времени.
Сидя за столиком в ожидании заказанных кофе и бутерброда с бужениной, Николетт задумалась и, казалось, полностью была погружена в какие-то размышления, на её лице было видно что-то, похожее не на печаль, а скорее на страх — страх перед новым, плохо скрываемый за болезненной улыбкой. По идее, она должна была радоваться предстоящему увлекательному — а каким ещё оно может быть? — путешествию, на которое она копила уже почти три года, но уже со вчерашнего вечера (а с этого момента — в полной мере) ей начало казаться, что вся эта авантюра с поездкой, на которую она себя «обрекла» — полный бред, не имеющий ни толики смысла. Брат видел её настроение, чувствовал её сомнение, и от этого ему и самому вдруг захотелось, чтобы она не уезжала. Он обнял её, наконец осознавая, что совсем никогда не хотел никуда её отпускать. Зачем так далеко? Почему нельзя было выбрать город поближе к Москве? И к чему, вообще, это показательное выступление со своей «самостоятельностью»? Николет сама была удивлена, что лишь за день до поездки вдруг задумалась о том, что это всё не имеет никакого смысла. Зачем? Зачем ехать туда, так далеко, через всю страну? Зачем ехать туда на целых два месяца? И что так тянуло её туда раньше? Но все эти мысли она старательно отгоняла от себя: нужно заканчивать начатое, нужно исполнять свои мечты.
***
— Поезд уже в час сорок, а мы только выезжаем! Пожалуйста, давай поедем быстрее. Довольно высокий парень приятной наружности, сел на место рядом с водительским, обернувшись, кинул на заднее сиденье свою дорожную сумку, и пристегнул ремень безопасности. Он в волнении посмотрел на часы и прислонил кулак к лицу, оперевшись на него и отводя взгляд в сторону. — Да ладно тебе, успеем! Марк, ты прямо какой-то паникёр сегодня, — выдал с небольшим смешком мужчина, сидящий на водительском месте, и повернул руль, чтобы выехать со двора. Марк обернулся, посмотрел через заднее окно на дом, на подъезд, в который не войдёт теперь ещё полгода, как-то с грустью осознавая, что всё-таки этот город, эта квартира, дом, да даже двор что-то значат для него. Машина снова повернула, разгоняясь.***
— Это седьмой вагон? — как-то немного замявшись, спросила Николетт у проводника, что сразу же кивнул, и после обратилась к брату: — Заходим, Тимур! Вагон встретил их на удивление свежим приятным запахом, никакой противной вони, стены выполнены в белом, даже больше кремовом цвете, на полу красивый голубой ковёр и ни единой пылинки, в коридоре несколько розеток — значит, можно будет зарядить телефон. Если только пару часов назад она не видела в поездке никакого смысла, то теперь у неё почему-то складывалось какое-то странное, непонятное, необъяснимое предчувствие, будто бы это путешествие откроет для неё двери к чему-то новому, ранее недоступному, чего ранее никогда не могло быть и речи. Осознав это, покопавшись поглубже, продолжив мысль, как будто бы не готовая к ещё каким бы то ни было переменам Николетт почувствовала, что ей не хватает воздуха, пульс был частым. — Ник, — её брат обеспокоенно взглянул на неё, застывшую посреди коридора, —ты чего? Николетт кое-как вышла из оцепенения, и они добрались до нужного купе. Он медленно, осторожно усадил её на одну из нижних полок, занёс чемодан и нежно взял её руку в свою ладонь. Николетт, старалась дышать настолько глубоко, насколько это только было возможно, чтобы прийти в норму, не потерять сознание, как это у неё иногда бывало, когда она перенервничает, ведь это было бы однозначно ужасным началом поездки и точно предвещало бы её дальнейший ход. Она благодарна Тимуру за то, что он такой понимающий старший брат. Прошло несколько минут, прежде чем она практически пришла в себя и обнаружила, что купе, как и коридор, находится в чудесном состоянии: чистое и даже кондиционируемое, занавески в нём были двойные (простенькие полупрозрачные тканевые занавесочки и плотная ширма), что позволит ей, закрыв их и дверь в купе, спать даже днём и не даст проснуться по среди ночи от яркого света фонаря, нагло заглядывающего в окошко. На столе стояла пара маленьких бутылочек с водой, и то, что их всего две показалось немного странным для Николетт, ведь купе рассчитано на четыре человека, а значит, и бутылочек должно быть столько же. — Ты уверена, что тебе стоит ехать? Мы можем прямо сейчас выйти и поехать обратно домой, — обеспокоенно предложил Тимур. — Билет куплен, деньги потрачены, я здесь — нет смысла отменять что-то, — произнесла она немного повременя. Он смотрел на неё заметно взволнованным взглядом, и она не могла не обратить на это внимания. — Тим, со мной всё будет в порядке. И постоять за себя тоже смогу, мне давно уже не пять, — улыбнувшись, она обняла брата, но отпустила почти сразу: время пришло и проводник известил о том, что провожающим пора сойти на перрон. Тимур вышел из вагона, попрощавшись и пожелав удачного пути, попросил, чтобы она обязательно звонила ему или хотя бы писала каждый день. Девушка посмотрела на часы, когда до отправления оставалось ровно шесть минут. Остальные купе наверняка все уже были заполнены, а в её не было больше никого, кроме её самой. Неужели, она будет одна, наедине с самой собой, и никто не будет ей мешать и разговаривать с ней? Хотя бы полпути? Пожалуйста?..***
— Счастливого пути, Марк! Тринадцать тридцать два, а Марк только что вбежал в здание вокзала, быстро прошёл металлорамки, взвалил на плечо сумку, которая тут же, словно была набита кирпичами, потянула его вниз, и в таком положении снова максимально ускорился, обгоняя всех встречных. Он буквально в четыре минуты достиг нужного пути, где стоял поезд, который вот-вот должен был отправиться — это было понятно по уже поднятым в некоторых вагонах лестницам, — и запыхавшись окончательно, протянул проводнику билет и паспорт. Когда тот ему их вернул, он тут же вбежал в вагон, моментально почувствовав облегчение, а пот ручьями стекал по его вискам, потому что он действительно испугался, что может не успеть. Четвёртое купе, место снизу, тринадцатое, дверь прикрыта, но щёлочка сантиметров в десять всё же была оставлена — видимо, кто-то там уже есть. Что ж, для Марка это и к лучшему — он бы не хотел ехать неделю в полном одиночестве. Вежливо постучавшись, он вошёл в купе и увидел сидящую на… тринадцатом месте, на его полке худенькую девушку лет, как ему показалось, максимум восемнадцати. Куда она едет? Одна? Такая молоденькая? Он получше оглядел всё вокруг: под столиком стоял чемодан, и он один, значит, больше и вправду никого нет, — и взглядом вернулся к девушке. Одетая в свободные светлые джинсы и чёрную толстовку, которая была велика ей размера на три минимум и висела на ней, как мешок из-под картошки, она смотрела в его сторону. Он думал, что мельком взглянул на её лицо, но даже не заметил, как долго позволил себе разглядывать её: волосы у неё были светло-русые, постриженные под каре, с покрашенными в синий прядями у лица; тёмные, что странно для её цвета волос, довольно широкие брови; серо-зелёные глаза, окаймлённые частоколом таких же тёмных ресниц, выражали слабый удивление, настороженность и что-то похожее на раздражение. Возможно, она выглядела так, будто была чем-то расстроена. Она смотрела куда-то в его сторону, но не на него, нет — она смотрела сквозь, и если бы это пугало, то он бы не улыбался сейчас.***
Николетт, естественно, не была твёрдо уверена в том, что по пути, в других городах, например, к ней никто не подселится, но надежда, как говорится, умирает последней, и, когда до отправления оставалось около пяти минут, она, немного прикрыв дверь и сидя на нижней полке, всё равно тихо радовалась, что будет в купе одна. Ей пока было лень подниматься на свою полку, так что она просто сидела, облокотившись на столик и смотря в окно на людей снующих туда-сюда по перрону. Стук пронзил тишину купе, Николетт от неожиданности аж передёрнуло, и она в испуге резко повернула голову на дверь. В проёме стоял высокий подтянутый молодой человек, на вид, лет двадцати пяти-семи (не больше), приятной наружности, шатен с серо-голубыми глазами, его тонкие ровные губы были растянуты в широкой доброй улыбке Чеширского Кота, но было видно — человек он не самый чистый, чистых людей вообще не существует, у каждого свои причуды. Одет он был в чёрные спортивные штаны и красную футболку-поло, застёгнутую только на три пуговицы из пяти, он дышал довольно шумно, из чего она сделала вывод — он только что бежал. — Привет! — воскликнул парень, немного погодя. Николетт совсем иначе представляла себе его голос, настоящий оказался даже лучше. — Привет, — тихо поздоровалась она в ответ, и ей стало как-то неуютно, её глаза забегали повсюду, только бы не смотреть на него, к этому времени уже зашедшего в купе и севшего на место напротив всё также с сумкой на плече. — Я Марк. А вы?.. Если не брать в счёт того, что они незнакомы, вот это его «вы» несколько смутило её, потому что ей всего лишь немногим больше восемнадцати, считай, только что школу закончила, считай, ещё ребёнок (по крайней мере, внутренне она отчаянно цеплялась за это, внушала себе, не желая взрослеть по-настоящему, хотя школу закончила, вообще-то, уже как три года). Она даже до сих пор не привыкла, что совершеннолетняя. На секунду она задумалась, что ей было бы даже не обидно, если бы он сразу, не спросив, обратился к ней на «ты», и она была бы скорее рада, но потом вспомнила подобную ситуацию, не так давно случившуюся с ней и поняла, что лукавит и была бы зла на беспардонность незнакомца. — Ника. Николетт, — представилась девушка, пересиливая свой необоснованный страх и протягивая руку. Новоявленный знакомый Марк, улыбаясь, тут же охотно, но аккуратно пожал её. — Приятно познакомиться, — сухо пробормотала она, вскочила и, сперва заметавшись, полезла наверх, на свою полку. — Взаимно! — из Марка словно сочился позитив, но тем не менее он всё ещё не понимал причины такого странного поведения новой знакомой, наблюдая, как Николетт забиралась на полку. Николетт уселась на своей полке и долго пялилась в пространство, копаясь где-то в своих мыслях, продумывая свои дальнейшие действия в этой жизни. Что она будет делать через неделю, когда приедет во Владивосток, сойдёт на перрон, покинет вокзал, заселится в номер и так далее. Что ей предстоит? Ведь она никого не знает там. Одна, в незнакомом городе — кошмар! А жильё! Что с ним делать? Не сможет же она вечно жить в отеле — денег наверняка не хватит. Подыскивать съёмную квартиру? Поздно уже, надо было раньше думать, да и оно ещё дороже отеля, наверное. Почему она не задумывалась об этом всерьёз раньше?! В купе вошёл проводник, чтобы снова проверить документы и билеты и забрать последние, но она и не заметила бы его, если бы не… Марк? который дотронулся до её руки, называя по имени. Это было так неожиданно, что она вздрогнула, привстала и ударилась головой о полочку над так называемой кроватью, больно так, аж голова закружилась. Она непонимающим ничего взглядом осмотрела сначала Марка, нарушившего её покой, потом проводника, стоявшего при входе в купе. Они молчали, она тоже, ситуация доходила до абсурда, и проводник наконец прервал эту бессмысленную тишину: — Девушка, ваш билет. Ника тупо посмотрела на него пару секунд, вдумываясь в смысл слов, а затем, немного порывшись в сумочке, нашла билет, отдала его, не спускаясь со своего места, и мужчина, потратив около тридцати секунд или даже меньше на перепроверку, скрылся дальше по коридору. Николетт, достала телефон, положив его рядом с собой, убрала сумку на полочку и снова уселась в уголок возле окна, за которым каждую секунду появлялись новые районы города, дома, которые она прежде никогда не видела и вряд ли увидит ещё, облака на небе менялись, превращаясь в различные смешные фигуры, а солнце то и дело пряталось за ними. На какое-то время Ника совсем выпала из реальности. Нет, нужно научиться брать над собой контроль, порой эти сны наяву не приводили ни к чему хорошему. Николетт осторожно заглянула вниз, под свою полку, но никого там не обнаружила, и она, хоть и была удивлена, быстро спустилась вниз. Закрыв купе на замок, она вытащила из чемодана, который нашла там, где оставила, спортивные шортики и футболку, переоделась и быстренько застелила кровать, чтобы потом больше не сталкиваться с соседом. Она не хочет новых знакомств, они ей слишком трудно даются, ей ещё предстоит очень многое в себе пересилить. А пока она просто постарается все семь дней, что занимает дорога до Владивостока, сидеть наверху, на своей полке, спускаясь только для чего-то сверх необходимого. Затем Ника вспомнила, что стоит, наверное, открыть дверь, и, сделав это, выглянула в коридор, где уже во всю бегали туда-сюда маленькие дети, которым всё не по чём, сопровождая своё веселье раздражающими её визгами. Сперва взрослых она не заметила нигде, но потом взгляд зацепился за что-то красное в тамбуре в другом конце вагона, тогда она, не отдавая себе отчёта в том, зачем это делает, быстро юркнула обратно в купе, захлопнув, но не закрыв на замок дверь. Пару минут она посидела на одной из нижних полок, без особого интереса разглядывая вид за окном поезда, как всегда задумавшись. Взяв одну из стоящих на столе бутылочек воды, она поднялась на своё место, отпила немного, легла на спину и, надев наушники, включив музыку и абстрагировавшись от внешнего мира, уставилась в потолок, вслушиваясь в текст песен, только бы заглушить собственные мысли. Иногда Николетт кажется, что ей вообще нельзя думать. Когда Марк вернулся в купе, Николетт по-прежнему лежала у себя наверху в наушниках, чем заставила его задуматься о том, какую музыку она любит слушать. Она пустым взглядом сверлила потолок и, казалось, почти не дышала. Он сел на свою полку, про себя отмечая, что девушка ведёт себя, словно отрешённая, запуганная, словно уже успевшая на собственном опыте испытать ужасы этого мира. Он даже как-то испугался своих мыслей на этот счёт, он понимал, что не имеет никакого права придумывать и додумывать и что-то, что с ней якобы могло произойти, что-то, что сделало её такой, ведь они даже едва ли знакомы. Возможно, она вообще всегда была такой, люди разные. Он медленно окинул столик взглядом и опустился на койку, даже не застелив её. Закрыв глаза, Марк вдруг понял, что никак не может сосредоточиться на какой-нибудь мысли, а всё мечется от одной к другой и всё создаёт, сам того не осознавая, у себя в голове вязкую липкую противную кашу, какую обычно так не любят детишки в детских садах. Он даже не вполне понимал, зачем улёгся, просто лёг и всё, в его мозгу всё как затуманено, всё словно в мареве, он как зомби — делает всё машинально и не задумываясь. Николетт открыла глаза, когда солнце за окном уже собиралось уходить за горизонт, казалось, ещё максимум минут десять-пятнадцать, и тяжёлые угрюмые сумерки опустятся на леса, поля, луга и болота, когда в наушниках уже по третьему или четвёртому кругу крутился один и тот же плейлист. Вытащив из ушей наушники, она перевернулась со спины на живот, и за окном её взору открылся завораживающий вид на закат: синий небосвод ближе к горизонту приобретал розовато-сиреневый оттенок, облака чётко освещались солнечными лучами и серо-голубой окаймлённой розовым, а кое-где оранжевым цветом ватой покрывали небо, само солнце было красное, как только расцветший гибискус. С приходом темноты в купе включился свет, и в этот же момент желудок Ники заурчал, прося еды — конечно, не есть с самого утра. Она села на край полки, свесив ноги, думала, сейчас спустится, поест, но не решилась. Вдруг он проснётся, только она начнёт есть? А вдруг он вообще не спит? Она совершенно не хотела сидеть там, в его присутствии, поэтому легла обратно, закрыла глаза, однако голод взял над её организмом верх, не давая уснуть. Тогда она попила воды, достала из сумки жвачку и закинула в рот, чтобы перебить аппетит, создать на время иллюзию сытости, как она часто делает. Телефон в руки, наушники в уши, чтобы в очередной раз занять мысли и на этот раз забыть о еде. Она бы, наверное, продержалась и дольше, но потом, где-то через полчаса, внизу, под ней послышалось шебуршание, как будто кто-то — Марк — шуршит пакетами с едой, достаёт вкусности и собирается съесть. Желудок вновь предательски заурчал, однако Николетт и не думала спускаться и всё продолжала ковыряться в телефоне, зачем-то написав брату, что хочет есть. Вдруг шуршание прекратилось. Николетт затихла, замерла, только бы Марк не вспомнил, что с ним в купе вообще кто-то есть. Живот вновь громко заурчал, и его так противно свело, что она не смогла сдержать глубокий вздох. Раздался стук (кажется, Марк постучал по её полке снизу), а затем он произнёс как можно добрее, теплее, приветливее, так и располагая к себе: — Хей, вы, наверное, хотите есть. Спускайтесь. Ей показалось, если она спустится, то сможет увидеть, как он улыбается, говоря это. Она не знала, стоит ли ей отвечать что-то, она не могла спуститься, не могла, это всё слишком. Находиться один на один с кем-то малознакомым — слишком для неё. Лучше она будет умирать от голода, чем сядет с ним за один стол. — Нет, спасибо, я не хочу, — тихо, надломленным голосом пробормотала она, перебарывая желание кричать, кричать, кричать от жуткой боли в желудке. Николетт увидела движущуюся макушку, дверь, до этого времени задвинутая, открылась и Марк вышел в коридор. Внутри девушки шла война между телом и душой: первое неумолимо просило есть, вторая давила, давила, заставляя опасаться всего и вся. Её телефон завибрировал где-то у неё под боком, и ответ Тимура оказался решающим толчком, помогшим ей наконец собраться с силами: «Ник, просто спустись и поешь, в самом деле, ты чего». Это сообщение — просто сообщение, но брат прав: почему она должна терпеть голод, если теоретически ничего, кроме её необоснованных загонов, не препятствует ей? Почему она должна стесняться и бояться кого-то просто потому, что они незнакомы? Тем более Марк ещё ни разу не выкидывал чего-то, что характеризовало его как опасного человека. Ещё раз взглянув на смс, она быстро спрыгнула вниз, как будто боялась передумать раньше, чем окажется за столом, и, усевшись на полке напротив той, где сидел Марк, нарыла свой пакет с едой, поставила его возле себя и достала мисочку, упаковку макарон быстрого приготовления и чашку. — Сходить за водой. Сходить за водой. Просто сходить за водой, — как мантру шёпотом бормотала она себе под нос, уже который раз за день стараясь перебороть себя. Без кипятка что она будет есть? Не успела Николетт опомниться, сообразить что-то, как её сосед вернулся, и вернулся он с двумя кружками кипятка, тут же удивляясь, хотя и не сильно, как будто знал, что стоит ему выйти, и она обязательно спустится: — О, ты всё-таки передумала! — он, ставя кружки на столик, мельком взглянул на её лицо, где снова читался тот испуг, взявшийся буквально из неоткуда. Он достал откуда-то из-под столика чайный пакетик и окунул его в одну из кружек. — Очень хорошо, одному есть мне было бы грустно. Николетт молча открыла пачку макарон, похожих на сплющенных засохших червяков, положила в мисочку и взяла от неё крышку, и, ничего так и не ответив Марку, вышла из купе, направляясь к титану. Поезд мчался, пересчитывая шпалы и шатая девушку по коридору так, что она еле удерживалась, чтобы не упасть. Титан. Очень странно, называть так, по сути, простой котёл, нагревающий воду. И как он вообще работает? Николетт с минуту рыскала взглядом по его корпусу, пытаясь найти… рычаг? которым можно было бы открыть воду. Она всерьёз задумалась о том, чтобы позвать проводника, но тут же отмела эту идею — как такое вообще могло прийти ей в голову? — куда подальше, оставшись стоять возле злополучного титана, уже даже смотря не на него, а в окно, рядом находящееся, за стеклом которого мелькали в надвигающейся темноте вечера деревья, кусты и фонарные столбы. «Интересно, насколько странно со стороны выглядит то, что я тут?..». — Чего так долго? От голоса, мягкого, ненавязчивого, но так неожиданно ворвавшегося в её размышления, Николетт вздрогнула — что не осталось не замеченным для его обладателя — и, замешкавшись, повернулась к нему с прежним испугом на лице. Он посмотрел на неё, непонятным ей взглядом будто просканировал обстановку и с долей усмешки изогнул бровь. Она всё стояла и не могла выдавить из себя ни слова, жадно втягивая воздух, глубже, глубже, глубже, пока кислород не начал перенасыщать лёгкие, так что немного даже закружилась голова. Наверное, она выглядела слишком глупо, раз не смогла разобраться с этой штукой, с титаном. — Вам помочь, Ника? — вежливо, стараясь не спугнуть, в какой-то мере вкрадчиво произнёс Марк. Он сначала лишь предполагал, почему миска до сих пор не наполнена, но, кажется, теперь был полностью уверен, что, если бы не вышел поглядеть, куда исчезла девушка, она так бы и осталась без своих макарон. Так что он, в какой-то мере, чувствовал себя героем, спасшим Вселенную, когда Николетт скромно, пугливо кивнула и протянула ему миску. Он, путём каких-то незамысловатых махинаций, налил в неё кипяток, потребовал крышку и на весу плотно закрыл, умудрившись не пролить ни капли. — Спасибо, — тихо она поблагодарила его, принимая в руки макароны. Внутри всё трепетало то ли от ощущения приятной заботы, то ли от гордости за себя от того, что смогла довольно-таки хорошо держаться в разговоре с, будем говорить честно, практически незнакомым мужчиной, да и вообще человеком, то ли от того, что наконец сможет поесть. — Смотри. Эта штука, на самом деле, очень просто работает. — Он показал куда-то над самим краником: — Вот рычажок, — он медленно тыкнул в него пальцем, — в следующий раз просто повернёшь его вправо, — он обернулся и посмотрел ей в глаза, дабы убедиться в том, что она слушает его и смотрит, куда надо, из-за чего у неё возникло иррациональное ощущение, будто её, как глупого нашкодившего ребёнка, отчитывают за проказы. Она изо всех сил постаралась проигнорировать это чувство. — Ага? Николетт утвердительно промычала, отводя при этом взгляд в сторону. — Ну, пошли? — сделав вид, что не заметил, предложил он и, сделав вежливое движение обеими руками, пропустил её вперёд. За едой Марк болтал без умолку, рассказывая смешные, грустные и просто жизненные истории, а Николетт лишь слушала, изредка тихо посмеиваясь, может быть, чтобы не расстроить собеседника — защищалась таким образом, чтобы не разозлить его, а может быть, эти его истории действительно веселили её. Тем не менее ей по-прежнему было некомфортно в его компании, страшно, она чувствовала себя заложницей, потому что у неё как будто не было выбора, общаться с ним или нет, ведь они оба в этом злополучном купе. Она уже давно доела и хотела поскорее лечь и уснуть, в тайне мечтая, чтобы уже наступил завтрашний день, чтобы время шло быстрее, чтобы она быстрее оказалась в новом, доселе невиданном ею месте, подальше от него и вообще от кого-либо, а он всё продолжал и продолжал болтать, перескакивая с одной темы на другую, не всегда даже договаривая фразы, в самых глупых местах обрывая их и переходя к другой. Поездка обещает быть долгой и мучительной…***
Следующий день не блистал ничем примечательным. Пока что те же однообразные виды — поля, леса, реки, озёра, сёла и маленькие города — поочерёдно сменяли за окном один другой. Красивые пейзажи, но, как и всё на этом свете, имеют свойство надоедать. Николетт проснулась раньше Марка, сходила умылась и на этот раз без затруднений заварила себе чай — не зря же Марк ей вчера показал, как титаном пользоваться, да и она бы сама когда-нибудь всё же додумалась наверняка. На завтрак у неё были бутерброды с сыром и зеленью и её любимое песочное печенье, которого она накупила целых семь пачек перед отъездом. Вскоре проснулся и Марк и, пожелав ей доброго утра, удалился из купе. Когда спустя меньше чем пять минут он вернулся, они снова болтали обо всём, и, как ни странно, теперь Николетт была более расположена к общению с ним, чем вчера, может, в ней появилось что-то типа задатков доверия, а может, просто настроение такое, что язык развязался. За ночь в ней как будто что-то переменилось, стена, которую она так тщательно возводила вокруг себя последние несколько лет, пошла трещинами, такими же, как на старом асфальте в засушливом или же наоборот чрезмерно дождливом месте. Она не хотела рушить её окончательно, ей казалось, она ещё не готова быть настолько близко к людям, настолько откровенной с ними, поэтому на все расспросы Марка, касающиеся семьи, учёбы и личной жизни, она не давала никаких ясных ответов и в конце концов, извинившись, снова поднялась к себе и уснула, когда у Марка закончились истории и все нейтральные темы для разговоров были исследованы. Говорят, людям нужен сон, чтобы восстанавливать силы, чтобы легче переживать и обдумывать всё происходящее в их жизни, посмотреть на ту или иную ситуацию как бы со стороны, найти правильный выход. Но Николетт никогда не признает, что на самом деле хочет общаться с кем-то, кроме брата. Она на протяжении нескольких лет внушает себе, что сможет продержаться без посторонней помощи, докажет всем, что не будет больше ни перед кем стелиться и добьётся всего сама, своими силами и без общества. Николетт бежит по тёмному узкому коридору, где каждые несколько метров появляется новая дверь, из которой то и дело слышатся нечеловеческие вопли, визги, стоны, крики о помощи, где-то в самом впереди слышен надрывный собачий лай. Она оборачивается назад и видит вдалеке, в конце коридора силуэт взрослого мужчины, и начинает бежать ещё быстрее, так быстро, как только может себе позволить. Ей кажется, собственные ноги не слушаются её, заплетаются, как будто играют против неё же, земля уходит из-под ног, и она чувствует, как противно и неприятно саднят её локти и коленки. Она смотрит на них, и ей становится противно. Она поднимает голову как будто в замедленном действии и видит, как перед ней распахивается дверь, но смотрит она не в помещение, куда ведёт открывшаяся только что дверь, а назад, туда, где был мужчина, оттуда веет опасностью. Мужчина исчез, а открывшаяся дверь, больше не кажется ей небезопасной, оттуда льётся жёлтый, солнечный свет… Она проснулась в холодном поту, но с чувством лёгкости на душе и, посмотрев на часы, тихо спустилась вниз. Она, кажется, больше не боится.***
На третий день путешествия, поезд и всё его составляющее настолько осточертело, что Николетт уже была готова биться головой об стену, музыка из любимого плейлиста уже не так занимала, и она принялась было за книгу, но тут же поняла — книги для поезда не предназначены: всё шатается, трясётся, буквы скачут, глаза бегают туда-сюда и сфокусироваться на смысле слов на бумаге получается с трудом. Однако, как только она приняла решение, что спать — всё-таки самый актуальный вариант времяпровождения, Марк, сидящий всё это время на своей полке, попросил её помочь ему с… кроссвордом? Серьёзно? Обычно таким промышляют древние бабульки, но никак не парни около тридцати. У всех, конечно, свои причуды и предпочтения, но Марк точно не был похож на любителя разгадывать слова по порой нелепым описаниям. Николетт, например, тоже имея свои странности, вопреки основной массе, составлявшей её поколение, не была зависима от социальных сетей и пользовалась только некоторыми и крайне редко. — Ну, вот и откуда я это должен знать?! — Покажи, что там? — поинтересовалась Николетт, придвинувшись поближе. — Может, я знаю? — «Галоген в аптечке»! — негодуя произнёс он. — Э-э… — она задумалась. — Йод? Сколько там букв? — Как?! — восхищённо вскричал Марк, примеряя слово в клеточки. — Как ты догадалась?! — Где твои школьные знания по химии? — Я закончил школу десять лет назад, чего ты хочешь от меня? — воззвал он к небесам, посмеиваясь. — Слу-у-ушай! — воскликнул вдруг Марк, когда Николетт уже собиралась забираться к себе наверх и, как она говорила, спать, хотя могла просто лежать, смотреть в потолок, слушать «чу-чух, чу-чух» поезда и думать, думать, думать. — Давай я включу тебе музыку мою любимую! Посмотрим, насколько мы похожи! Ха-ха-ха! Марк дал Николетт прослушать свои любимые песни. Они наслаждались обществом друг друга, молча смотрели в окно, изредка обсуждали пейзаж, обращая внимание друг друга на какие-то приятные глазу детали, и даже выходили на некоторых станциях подышать свежим воздухом вместе. Николетт нравилось общение с ним, оно было каким-то особенно простым, ненатянутым, она даже не жалела, что купе не досталось ей одной. Однако тем не менее она очень сомневалась, что правильно поступила, не подавив в себе желание ответить, когда парень внезапно вновь поинтересовался, куда именно она едет. — Во Владивосток. — О, я тоже! — с настоящей, неподдельной радостью воскликнул Марк, словно он ребёнок и ему подарили игрушку, о которой он давно мечтал. — Выходит, нам предстоит пробыть вместе до конца! А зачем едешь, если не секрет? — Уже не знаю, — откликнулась она с некой горечью в голосе, причём уже почти совсем не чувствуя никаких стеснений в общении. — Три года назад я просто грезила попасть туда, побывать на другом конце страны, посмотреть, как там люди живут, как там, в принципе. А сейчас… сейчас я уже не знаю. — Погоди-погоди! Заранее прости за мой бестактный вопрос, — он как бы виновато улыбнулся, — но я просто не могу не задать его: сколько тебе тогда лет? — Двадцать один пока. Марк был удивлён: как? Он-то думал, ей восемнадцать, думал, она только что школу закончила, старался глушить поэтому свой интерес, чтобы не втянуть девчонку в неприятности потом. Он улыбнулся самому себе. — Теперь тебе, наверное, интересно, сколько мне? — он сощурил глаза, смотря на неё, пытающуюся подавить улыбку и отрицательно мотающую головой. — А я вижу, что да-а-а, — он опёрся на столик локтями, смешно сморщив свой нос. — Мне двадцать семь. Правда, я не выгляжу настолько старым? — шутливо произнёс он, забавно улыбаясь, — м-м-м? — Не-а, сколько есть, на столько и выглядишь. — Погодя несколько секунд, она решила всё-таки добавить: — Может, даже и постарше, года на два-три… Сха-ха! Марк состроил обиженную мину, а потом вдруг завопил, будто вспомнив о чём-то ну о-очень важном: — Кстати! Николетт, ты же зачем-то всё-таки едешь туда, не может не быть цели, поверь. Вот я еду в командировку, если хочешь. То, что он назвал её по имени, сбило её с толку, ещё больше развязало язык, — а может, и не только язык, но ещё и извилины мозга выпрямило — ей несказанно захотелось поведать ему одну из причин того, почему она туда поехала, несмотря на то что уже давно перегорела к изучению жизни тамошнего стиля жизни, излить душу хоть кому-то, и даже если бы она вдруг передумала рассказывать, то ничто бы уже не остановило её: — Вообще… Я хочу доказать родителям и брату, что я сама в силах постоять за себя в каких бы то ни было ситуациях и жизненных условиях, что мне даром не нужна их постоянная опека, которая и так и за последние пять лет сильно приумножилась, — она перевела дыхание, чуть не проговорившись, не рассказав свою самую большую тайну, и дрожащим, расстроенным голосом добавила: — А там они меня не достанут. — Они тебя любят. — Я знаю. Дело не в этом, — грубее, чем следовало, выпалила Николетт и резко вскочила с места, быстро убирая за собой мусор, оставшийся после еды, и поднялась на свою полку. Она не хотела, чтобы кто-то знал о её страхе общения с посторонними людьми, который она и её брат и близкие друзья называли социофобией для простоты понимания того, о чём речь. Хотя диагноза как такового у неё, конечно не было: никто из родителей никогда не считал её излишнюю замкнутость проблемой и потому не водил к психологу; сама она не горел желанием туда идти как раз из-за «социофобии». Однако иногда ей казалось, что она придумывает себе эту проблему и нет у неё на самом деле никакой «боязни людей», а ей было просто страшно открываться новым людям, быть с ними искренней, вот и всё. Николетт думала о том, что сжирало изнутри, медленно обгладывало все внутренности осознание того, что она зря столько всего выложила ему, этому Марку. Он может воспользоваться этим против нее и непременно не захочет упустить такую возможность. Какая же она глупая! Но сколько бы она себя не обманывала, ей необходимо было с кем-то поделиться тем, что копилось в её душе, размокая и тяжелея каждый раз, когда она думала о том, что никогда не сможет найти кого-то, с кем можно было бы об этом поговорить. Плюс ко всему, ей действительно было интересно, сколько ему лет, а узнав, она даже в какой-то мере обрадовалась, что ли.***
Когда она и Марк на пятый день сидели в вагоне-ресторане за неимением больше в запасе какой-либо еды, Николетт внезапно обнаружила, что может без всяких стеснений, страха и совершенно спокойно разговаривать с Марком и даже сидеть рядом с ним, несмотря на позавчерашний разговор, она поразилась, насколько быстро и насколько просто у них получилось поладить. Так легко ей не было давно. Она не могла понять: радоваться ей или же наоборот? Она стремилась доказать родственникам и главное — себе, что она сможет идти с этим по жизни, она стремилась к тому, чтобы ей снова стало просто общаться с кем-либо. Но теперь, когда, казалось бы, такая возможность вновь приобретена, она боялась опять попасться на ту удочку доверия, ощутить предательство близкого человека, который, как оказалось, всегда был готов наплевать ей в душу. Нет, никакая травма никогда не заживает бесследно. Она никогда не станет как все, один жалкий плевок в душу — и ты калека, обречённый на одиночество со своими глупыми заморочками. От осознания того, что она никогда не сможет стать нормальной, никогда не сможет посмотреть в чьи-нибудь родные глаза, которые будут любовно заглядывать в её, от нахлынувших чувств Николетт захотелось рыдать, и первые слёзы полились по её щекам как раз в тот момент, когда Марк решил обратить свой неподдельно-ласковый, по-настоящему добрый взгляд на неё. Она не должна была показывать никому своих слабостей, никто не должен был видеть её плачущей — так она пообещала самой себе ещё тогда. А сейчас видел он, и она не хотела этого. Только Марк открыл рот, чтобы что-то сказать, как Николетт вскочила с места и быстро, как можно скорее, лишь бы не догнал, побежала, побежала в купе и заперлась там, и, хотя она и понимала, что он как сожитель имеет полное право попросить проводника открыть дверь специальным ключом, это сейчас не имело значения. Она, не подумав даже забраться к себе наверх, плюхнулась на его полку, обхватив колени руками, уткнувшись в них, когда слёзы с новой силой рекой хлынули из её глаз. Она не могла остановиться, а потом в порыве судорожно схватила телефон, набирая номер самого нужного сейчас человека, любимого брата. Гудки, гудки, гудки, она четыре раза набирала его, но он так и не ответил, от чего истерика заново накрыла её. А зачем она вообще ему звонила? Что она собиралась сказать ему? На что хотела пожаловаться? На свою же, как она думала, безнадёжность? В последнее время она излишне эмоциональна, ей кажется, она чувствует себя живой, только пока не совсем понимает: хорошо это или плохо. Николетт не любила думать часто, по возможности всегда заглушала мысли чем-то (смотрела телевизор, играла в телефон, лазала где-нибудь в социальных сетях, слушала музыку), потому что заметила, что чем больше она думает, тем больше чувствует себя никчёмной букашкой, которую по чьей-то глупости занесло в эту жизнь. Она, как и всякий человек на Земле, вечно искала смысл этой самой жизни. Ещё будучи ребёнком, мечтала найти своего принца на белом коне, каких описывают в детских наивных сказках про принцесс; став подростком поняла, что не всё так просто устроено, познала безответную любовь, а затем — предательство, и всё приобрело серый оттенок, пошло под откос, всё, к чему она стремилась, перестало быть нужным, мечта, которую она так лелеяла и пронесла через всё детство, исчезла. Появившееся, стоило ей только в самый первый день, в самом начале поездки зайти в вагон, предчувствие каких-то скорых изменений — как теперь было видно — подтвердилось, не оказалось безосновательным. Может быть, этим самым «новым» как раз был Марк и сама встреча с ним, никто ведь и предположить не мог, что эти двое когда-нибудь пересекутся. Николетт почти с уверенностью могла сказать — она рада тому, что всё-таки оказалась в купе не одна, Марк оказался хорошим человеком. Первые пару дней она насильно заставляла себя не смотреть на Марка, во-первых, для того, чтобы он не смотрел на неё, во-вторых, чтобы не начать искать в нём красивые черты, не начать нарочно улавливать каждую нотку его бархатистого, в меру низкого, заставляющего мурашки табунами бегать по коже и зарождающего не самые — что было удивительно, ново для неё — пристойные мысли голоса. На третий она с ужасом обнаружила, что он очень такой ничего, симпатичный, и даже красивый, а на четвёртый уже, как будто в забытьи, воображала, что вот он, её принц, которого она так ждала в детстве и не дождалась, будучи подростком. Ей нравилось то, что он высокий, она представляла, как будто за ним можно спрятаться от всего как за настоящей каменной стеной, так часто используемой для описания молодых людей. А глаза, глаза, его глаза! Какие они завораживающие, словно всепоглощающая морская пучина, тянут, тянут к их обладателю, заманивая. Она мечтала, как они будут вместе, вдвоём гулять где-нибудь по Москве, когда вернутся обратно, как будут ходить в кафе, в кино, проживать вместе кучу милых моментов… Но этого никогда не будет, и она прекрасно понимала это. Она — ненормальная, не достойна лучшей участи в жизни, а он — слишком хорош для неё. Влюбиться в парня за, грубо говоря, пару дней знакомства глупо? Странно? Нелепо? Возможно. Бывает ли такое вообще? А почему нет? Марк ещё с полчаса просидел в вагоне-ресторане в замешательстве: с одной стороны, ему неимоверно хотелось броситься за девушкой, успокоить, но с другой, он понимал, что, может быть, ей это не нужно и только больше расстроит. Возможно, думал он, какие-то нехорошие воспоминания напали на неё и застали врасплох, и он прекрасно понимал — ей нужно побыть одной. Он заметил ещё с утра — что-то с Николетт не так, всё время какая-то серьёзная, грустная или даже мрачная, что ли. Конечно, она и так не была очень уж весёлой, но он видел в ней перемены, он видел, как она раскрепощалась на глазах, и был непомерно рад, что почти пробился сквозь толстый панцирь, защищающий её, ликовал, гордился собой, что вот, он такой молодец, смог помочь девушке социализироваться. Когда он вернулся, то обнаружил купе закрытым и, прислушавшись не услышал ничего, кроме тишины, решил, что не станет стучать, ломиться, просто подождёт, ещё немного, час, может быть, он всё равно никуда не торопился. Он сел на одно из складных сидений в коридоре вагона и устремил свой взор в окно, не фокусируясь ни на чём ни глазами, ни мыслями, затем встал, чтобы посмотреть маршрут поезда, выяснил, что через полчаса будет пятнадцатиминутная остановка, и сел обратно. Так прошло около двадцати минут, а потом он не выдержал, не мог больше терзать себя, пошёл к проводнику объяснил ситуацию, не посвящая его в большинство деталей, не предназначенных для посторонних ушей, и попросил открыть дверь. — Очень выручили, — бросил он проводнику, коротко улыбнувшись, и, постучав, подвинул дверь; проводник удалился. Войдя внутрь, Марк увидел невероятной красоты картину: девушка заснула прямо на его месте, за окном, где-то вдалеке собираются тёмно-серые угрожающие тучи, но над поездом ещё пока светит солнце. Он как можно тише захлопнул дверь, сел на полку напротив своей и устремил свой взгляд на Николетт. Спустя пару мгновений она зашевелилась, потянулась грациозно, как кошка, и разомкнула веки, устремив свой взгляд на него. — Прости меня, — тихо-тихо, садясь, потирая виски, произнесла вдруг она, после минутного молчания. — Всё нормально, — он буквально на секунду заглянул в её красные заплаканные глаза, а внутри тут же что-то ёкнуло. Ему бы осень хотелось узнать причину, из-за чего она убежала, что произошло в её голове, но он уже знал, что она ни за что не станет рассказывать ему об этом. — Как ты? — Не очень. — Через десять минут остановка, пятнадцать минут будет длиться, — сообщил он, тяжело вздохнув, поняв, что лучше будет сменить тему. — Это хорошо. Обязательно выйдем. Поезд остановился в каком-то городке, названия которого никто из них не вспомнил потом. Они вышли на перрон, где сновали туда-сюда люди, разминались вышедшие из их поезда, носились торговцы с сумками, наполненными пирожками и кукурузой. Немного подальше были видны несколько маленьких киосков, вероятно, продававшие еду и напитки и сигареты. День близился к вечеру, и было даже как-то прохладно, несмотря на то что солнце пока ещё светило, но было видно, что скоро его закроют грозовые тучи, пока ещё лишь виднеющиеся где-то вдалеке. Николетт сразу принялась каким-то ошалелым, воспалённым взглядом выискивать что-то, Марку неизвестное. — Сейчас приду, — бросила она и, накинув капюшон своей чёрной толстовки, которую надела специально, чтобы выйти на улицу, и спрятав руки в карманы, смотря под ноги, довольно быстро зашагала в сторону киосков, а Марку оставалось только ждать. По мере того как Николетт приближалась к ларьку, она всё больше была одержима одной пугающей мыслью и поскорее хотела закурить, — ох, как долго она не брала в руки этой дряни! — чтобы вместе с зловонным сигаретным дымом из неё выветрилось всё её оставшееся детское безрассудство, чтобы губить, наносить вред организму. Что-то тяжелое, гнусное было теперь у неё на душе. Она даже сама удивилась, как смогла собраться с силами, перебороть социофобию и осмелиться пойти что-либо покупать. На что только не готовы люди в критических ситуациях… Подойдя к киоску, она долго не могла найти сигареты, которые курила когда-то раньше, и так и не нашла ведь, взяла какие-то другие. Но это и не было сейчас важно — ей просто нужно, можно сказать, необходимо было закурить здесь и сейчас, выкурить из своего тела все проблемы, глупые переживания и невоплотимые мечты. Конечно, это бред — так рассуждать, у неё ведь ещё практически вся жизнь впереди. Но эта мимолётная нега от отравляющего дыма, обжигающе-болезненно проникающая в лёгкие, казалась ей спасением. Николетт шла, держа в одной руке сигаретную пачку и зажигалку, а другой поднося медленно тлеющую сигарету к губам. Она прекрасно осознавала, что, возможно, уже завтра будет жалеть, что уже завтра не сможет расстаться с пачкой и придётся купить новую, а потом ещё, ещё, ещё, но что-то двигало ей. Марк пошёл ей навстречу, когда она была уже достаточно близко. Ему жуть как хотелось просто-напросто взять и вырвать у неё сигарету, швырнуть её со всей злости на землю и растоптать, размазать по асфальту, но он понимал, что она мало того что совершеннолетняя, так ещё и не приходится ему ни дочерью, ни сестрой, ни девушкой, чтобы он мог хотя бы иметь какое-то на это право. — Ты не говорила, что куришь. — А должна была?.. — Ты куришь? — Нет. — Зачем? — мрачно спросил он, выждав пару минут, все эти сто двадцать секунд словно пытаясь уловить логику между сказанным и делаемым девушкой. — Какая разница? — зло выплюнула она. — Разница есть, Николетт. — Мне лучше видно, — выпалила она, заглушив последний слог, поняв, что грубить, наверное, не стоило, он не заслуживает этого. — Как знаешь, — всё так же, мрачно парировал Марк и спустя полминуты добавил: — Дай мне тоже тогда. Николетт оглядела его, сначала не совсем понимая, о чём он, а потом ища сарказм, издёвку, однако всё же открыла пачку, выудила оттуда сигарету и, протянув её вместе с зажигалкой Марку. Он поджёг сигарету, закрыл глаза, сделал глубокую затяжку, и спустя мгновение дым одним большим клубом вырвался из его рта. Он посмотрел на неё, наблюдая, как её изящные тонкие пальцы тоже держат сигарету, а завораживающие, в меру пухлые, одна тоньше другой губы выпускают из себя дым, который, клубясь, переплетался с её русыми волосами. — Ты знала, что ты красивая? Николетт ничего не ответила, но он не упустил её смущённой улыбки, которую она всегда пыталась спрятать, в этот раз отворачиваясь. Для неё было немного неожиданно слышать подобное в свой адрес: хотя она ине считала себя страшной она и не была уверена в исключительности собственной красоты. Марк, вновь затянувшись, улыбнулся в ответ, скидывая пепел с сигареты. Стал бы он говорить это просто так, только чтобы польстить её самолюбие, которого, можно считать, что нет? Или, может, эти слова значат что-то большее, чем просто слова? Столько вопросов, на которые так трудно получить ответы… Николетт показалось, что у неё начинает кружиться голова, может быть от того, что она курила взатяг спустя долгого перерыва, а может быть, от того, что слишком много мыслей роилось, словно пчёлы в улье, в её голове. Она докурила одну сигарету и тут же принялась за вторую, и ей даже казалось, будто никотин и впрямь помогал ей избавиться или хотя бы на время забыть обо всех проблемах. Эти двое, наверное, так и стояли, курили бы одну за одной, до потери сознания, если бы проводник не уведомил о том, что поезд уже отправляется, и не попросил зайти в вагон. Тучи на небе сгущались, так что мигом потемнело, вдалеке то и дело сверкали молнии, гремел гром, и было точно ясно — приближается сильная гроза. Николетт сидела на полке напротив Марка, они оба смотрели в окно: она с наушниками в ушах, он как всегда с кроссвордом в руках, — очередная молния пронзила небосвод, как нож пронзает сердце воинов на поле битвы, и Николетт не без страха, но с простым таким восхищением ахнула, радуясь, как ребёнок. — Я такой ещё никогда не видела! — Я видел, — уловив в её глазах некую заинтересованность типа «расскажи, где, когда, почему», Марк снова вернул свой взор, ласковый, какой обычно бывает, когда вспоминаешь что-то хорошее из своего далёкого и беззаботного прошлого, на облака. — В детстве я жил со своей бабушкой в Крыму. Там летом очень часто бывали грозы. И сильные такие, что по улицам потом на лодках плавать можно было, ей-богу! — он усмехнулся. — Да? Я всегда мечтала там хотя бы побывать, не то чтобы жить! — воскликнула она, снимая наушники и пересаживаясь к Марку, — Ты счастливчик! Погодя минуту, обдумывая сказанное, обдумывая собственные мысли, Марк высказал своё предположение, которое, как ему казалось, было совершенно справедливым: — Как я успел понять за всё это время: ты повёрнута на путешествиях? — Ещё как! — она, видя его холодность, что ли, нахмурилась. — А ты нет? В ответ Марк отрицательно промычал, поясняя это тем, что не любит постоянно приспосабливаться ко всему в новых местах, хотя иногда емй бывает действительно любопытно поглядеть на новые городские и сельские пейзажи. Он изо всех сил пытался не смотреть на Николетт, она, такая милая, такая красивая, несмотря на его сегодняшнюю угрюмость, улыбающаяся, пробуждала в нём сейчас самые разные мысли и желания. Он никогда не был таким, никогда не ставил минутную похоть на первое место и перед чужими и своими интересами. А это не входило в его интересы. Однако сейчас ему даже казалось, она сама хочет этого, раз пересела к нему, хочет, чтобы он… Так, остановите поезд, Марку нужно выйти, он сошёл с ума! Это же просто бред! Какая девушка, в здравом уме, будет хотеть этого от практически незнакомого человека, да ещё и в поезде, где слышимость позволяет слышать все диалоги, если они не шёпотом? Марк помешался, помогите ему. — Хочешь, могу рассказать историю? Пока ты молчишь, я всё же вспомнил одну штуку, которую ну просто невозможно не рассказать! Николетт неопределённо кивнула, и Марк, желая вызвать её интерес к диалогу, улыбаясь во все зубы, заискивающе начал приступил…***
— Я довольно часто путешествовал поездом. Поезд всегда казался мне местом, которое более остальных мест на земле предназначено для того, чтобы хорошенько поразмышлять. Над жизнью, над всем. Разобраться, расставить какие-то приоритеты, границы. Поставить цели, которых будешь потом усердно достигать. Вспомнить былое, проанализировать, сделать выводы, которые покажутся какими-то слишком очевидными, но до этого момента прятались где-то по закоулкам сознания. Я был совсем малец, лет тринадцать-четырнадцать. Мы тогда с родителями на море отдыхали. В Ялте, может быть, или в Новом Свете, где — точно не помню. Так вот. Там в отеле у нас девочка была одна, моего возраста примерно, может, года на два старше, и мы с ней хорошо очень подружились. Друзьями были. Она была очень необычная девочка, на других девочек не была похожа совсем: всякие девчачьи приколы совершенно не любила, мечтала, чтоб родители подарили ей Ямаху или какой-нибудь крутой спорткар, чтобы, как она говорила, «гонять по пустому городу в ночи и дрифтовать», а её любимой компьютерной игрой была GTA. — Я посмотрел на соседку, мой рассказ, кажется, и вправду заинтересовал её. — Мы с этой подружкой каждый день гонялись друг за другом по территории отеля и даже на выездных экскурсиях, как заяц и волк из «Ну погоди». Один раз мы с ней в свободный от каких-либо экскурсий день отпросились у родителей выйти за пределы отеля и пошли в можжевёловый лес. А можжевеловый лес, он, знаешь, на горе был и, главное, такой непонятный какой-то, что ли. В нём нет ну никакой логики. — Мне показалось, что я как-то странно это сказал, и умолк на пару секунд, задумавшись. — Хотя, чего я? Все леса одинаковые. И мы с ней решили забраться на эту гору. Нашли, что называется, приключений на свою глупую башку! Ну, пошли мы по пустой дороге, видно было, что машины по ней изредка, но всё же ездили. Идём себе, болтаем о том о сём, о всяком разном, в общем, а в сущности — ни о чём. А дорога как-то незаметно в тропинку превратилась, ну а мы идём себе дальше. Я чего-то расхохотался, да и споткнулся и упал. А справа от тропинки этой обрыв как раз, не сильный, конечно, но склон опасный, я б сказал. — Я улыбнулся, но это было больше самому себе, эти воспоминания отливали теплотой. А ведь теперь даже не знаю, что с этой девочкой, где она, как. Было бы интересно её найти. — Лежу, значит, на этой тропинке, у самого краю практически. Ещё чуть-чуть и я б уже вставал. Но вдруг с какими-то непонятными визгами подружка моя, схватившись за лицо и как будто стирая с него что-то (потом я узнал, что она вляпалась в паутину), попятилась и споткнулась об лежачий полицейский в виде меня. В общем, она тоже упала, только, в отличие от меня, её потянуло прямо в обрыв. Я так быстро, как мог, схватил её за ускользающую ногу, и мы вместе покатились с этого проклятого обрыва. — Я сделал паузу, чтобы сделать глоток чая. — Честно сказать, я тогда думал, что всё, это конец, со всеми мысленно уже попрощался. Но тут мы вдруг перестали катиться, и я даже не сразу поверил. Забыл сказать! Мы пока падали, чуть ли не в каждое деревце, кустик или камешек врезались. Так что всё тело теперь ныло будь здоров! Потом я весь в синяках был, как будто меня кто-то поколотил жестоко. Я огляделся по сторонам и понял, что у меня голова как будто вертится сама по себе. Только когда я более менее пришёл в себя (даже не могу сказать, сколько времени это заняло), я наконец смог оценить обстановку, но всё тело по-прежнему так сильно ныло и пульсировало в отдельных местах, что я потом даже долго удивлялся, как мы с подружкой ничего себе не сломали! От всей этой боли я всё также не мог понять, где мы и что мы и вообще ничего не мог понять, а увидел только, что подружка моя рыдает. Никогда я за всё то время, что мы дружили, не видел, чтобы она капризничала хотя бы. А тут плачет! Но меня это мало удивило — я и сам был готов расплакаться то ли от боли, то ли от того, что я начал осознавать, что прежнюю дорогу мы уже вряд ли найдём. Я попытался её успокоить, и мы, в общем-то, поднялись с земли. Сначала прошли пару метров в одну сторону, вернулись, прошли в другую, в третью. И если поначалу мне казалось, что мы обязательно скоро выйдем, то через некоторое время паника начала проникать в каждую мою жилку, и из-за этого я начинал злиться по пустякам. Так, например, подружка предложила пойти вниз, к подножию, а я на неё накричал, и с тех пор она всю дорогу молчала. Ох, а перепугался я тогда ни на шутку. Мне казалось, мы постоянно ходим кругами, все камни, все деревья — всё было слишком похоже, а ещё мы захотели пить. — Я снова отпил чаю и принялся укладывать оставшуюся еду со стола обратно в пакет. — Но, по итогу, мы всё-таки вышли. Даже почти без посторонней помощи. Марк посмотрел на соседку, её лицо пронизывалось любопытством. Он был рад, что ему удалось-таки пробить её стену, за которой она скрывалась, до этого совершенно не желая вести диалог. — И как вы выбрались? — О, это довольно даже забавно… — Я усмехнулся. — Хотя забавного, конечно, мало чего… Оказалось, мы были почти рядом с трассой, проходящей как раз через город, где мы отдыхали. Нужно было только пройти немного на запад — ну, где солнце садится. Но это, наверное, всё же была чистой воды случайность. Ну, в смысле то, что мы смогли выбраться. Потому что было столько вариантов, в каждом из которых мы могли бы оказаться совершенно в другом месте, если бы пошли не туда изначально. Нам пришлось минут сорок ловить попутку, потому что никто сначала не останавливался, а потом многие просто говорили, что им не по пути. Мы вернулись в отель, когда солнце уже село, но стемнело ещё не до конца. Знаешь, я испытал такое облегчение, когда увидел забор отеля! Словами не передать! — Я активно жестикулировал, описывая свои эмоции в тот момент. — Я так боялся, что мы с ней останемся в этом проклятом лесу навсегда и умрём с голоду. И ладно бы только я! Но ещё и она! Нет, ни за что! Наверное, только из-за неё я и не сдался в первые полчаса. — Я задумался. Все воспоминания вертелись в голове, как диафильм. — Я каждый раз, вспоминая этот случай, сам себе удивляюсь — неужели это и вправду был я?! А, кстати, когда мы вошли в сам отель подружка только крепко, как обычно, пожала мне руку и тут же пошла прочь. Пройдя около пяти метров, наверное, она обернулась и одними губами, как я понял, сказала «спасибо». С того дня мы больше не гуляли, хотя я ещё неделю видел её на экскурсиях и территории.***
Дождь усилился, очередная молния ударила где-то вне поля зрения, и за ней последовал такой гром, что Николетт аж подпрыгнула на месте от неожиданности и Марка вырвало из его нездоровых размышлений. Марк коснулся её бедра рукой, чтобы она не боялась. По крайней мере, так он себя успокаивал. На самом же деле его рука как будто автоматически потянулась к девушке, ему хотелось защитить её, словно эта гроза, этот удар молнии где-то далеко-далеко представляют для неё опасность. Николетт испуганно, в непонимании замерла, и он, когда в его голове что-то щёлкнуло, не теряя ни минуты, придерживая ладонью её затылок, с напором прильнул своими губами к её нежным мягким губам. — М-м-м! — возмущённо промычала она, отталкивая его от себя, отскакивая в сторону закрытой, но не замок двери. — Ты что творишь?! Вместо того чтобы ответить, он быстро встал и приблизился к ней вплотную, левой рукой оперевшись на дверь. Николетт не могла понять, что происходит, перед глазами бегало и ускользало, не останавливаясь, бессчётное множество мыслей, вязких, как желе или жвачка для рук. Вдруг она услышала щелчок (он вернул её к реальности) — выхода больше нет. Она заглянула в его глаза: пелена похоти покрывала их, и те приобрели какой-то совсем чёрный оттенок. Ей захотелось плакать, она не желала верить в происходящее, нет, это происходит не с ней, просто нужно проснуться, это сон. Но нет, это не сон, это всё наяву, и ей жутко страшно. Он поставил руки по обе стороны, заключая её в капкан, и наклонил голову к её уху так, что она могла слышать и чувствовать его тяжёлое прерывистое дыхание на своей коже. — Марк, что ты д-делаешь? — спросила она дрожащим то ли от страха, то ли от чего ещё голосом, пытаясь рукой отодвинуть его лицо подальше от себя. Николетт испытывала неведомое доселе чувство, это было будто настоящее влечение. Слёзы лились из её глаз, а ей хотелось Марка, хотелось, чтобы он обнял её, а потом целовал, целовал, а потом раздевал, а потом… а потом нежно-нежно так ласкал и опять целовал. Это казалось ей странным, каким-то неуместным, но ей хотелось. Было страшно, он вёл себя по-другому, как будто это был другой человек, не он, совсем не он. Новая молния ударила в землю, но им обоим было уже совсем не до погоды, ребёнок в соседнем купе громко завопил, наверное, оттого что ему не дали печенье, которое ему так нравилось. На пару секунд Марк будто бы пришёл в себя, посмотрел на неё, трепещущую от возбуждения — он знал это, видел, — желающую, но её глаза были полны страха, слёз, возможно, от его резких, наглых действий, возможно, от чего-то ещё. Он даже и сам вдруг как-то не веря происходящему дёрнулся: что это он такое вытворяет, в самом-то деле?! Только животные ведут себя так, как он сейчас. Но когда поезд внезапно начал тормозить, он от неожиданности всем телом прижался к Николетт, и ему стало всё равно. — Давай узнаем. Он завёл её руки вверх и прижал к двери. Николетт чувствовала себя беспомощным, загнанным в ловушку зверьком, у которого нет никакой возможности спастись, кроме как сдаться. Он вновь поцеловал её, на этот раз более нежно, осторожно, будто теперь боясь спугнуть, сминая её губы своими, и она ответила, пропуская его язык к себе в рот, сплетая со своим, стараясь вложить в этот поцелуй всё, что смогла почувствовать по отношению к Марку за всего несколько дней их знакомства. Его рука с её тоненькой костлявой талии давно переместилась на спину, под футболку, блуждала, обжигая каждый сантиметр кожи, которого касалась. Он отстранился и поцеловал её тонкую шейку, затем засасывая кожу за ушком. Она довольно охнула, почувствовав, как внизу, в паху, образовалось приятное ощущение. Ей хотелось, чтобы он отпустил её руки, во-первых, потому что они затекли, а во-вторых, потому что она хотела обнять его, придвинуть ещё ближе, ближе, так близко, насколько это было только возможно. Марк, как будто прочитав её мысли, отпустил её руки и снял с неё футболку, снимая потом и с себя, прижимаясь пахом к девушке так, что она могла почувствовать, как его эрекция из-за разницы в росте упиралась ей в живот. То, что скрывала футболка, теперь было практически открыто, она стояла перед ним в лифчике сверху и шортиках и тем, что было под ними, снизу и тяжело дышала, её белая нежная кожа покрылась мурашками от соприкосновения с холодной противной поверхностью двери. Он посмотрел ей в глаза, как будто спрашивая разрешения, она молча сглотнула, и он поднёс свои руки к застёжке лифа, который тут же был кинут на полку справа от них. Маленькая, аккуратная, упругая грудь смотрела на Марка, и он, как голодающий, припал к одной, целуя, посасывая, покусывая, а вторую массируя рукой. Николетт почувствовала, как соски, и без того бывшие твёрдыми, затвердели ещё, так, что даже было больно от удовольствия; из её уст вырвался тихий стон, и она выгнулась в спине. Марк продолжил стимулировать её грудь одной рукой, второй сжал её ягодицу, инстинктивно толкаясь в её живот, крепко целуя в губы. — Ложись, — приказал он отойдя на два шага, судорожно снимая с себя последнюю оставшуюся одежду, кроме белья. Николетт послушно опустилась на тринадцатое место, принимаясь стягивать шортики. Марк навис над ней, как хищник, его глаза горели, он долго вглядывался в её лицо, а потом она притянула (загуглить синонимы) его за затылок и утянула в долгий, глубокий, чувственный поцелуй, отпрянула, прежде куснув его нижнюю губу. Марк тихо прошипел и тут же прильнул губами снова к её шее, постепенно спускаясь всё ниже и ниже, останавливаясь у линии трусиков. Он поднял на неё глаза и, не разрывая зрительного контакта, быстро (хотя для Николетт это казалось вечностью) потянул их вниз, окончательно обнажая девушку перед собой. Он в один миг снял с себя боксёры, и не успела Николетт толком ничего сообразить или разглядеть, как ощущение наполненности поглотило её, и она, схватившись руками за столик и за стену, вновь поцеловала Марка, который в свою очередь начал наращивать темп, продолжая покручивать набухшие соски девушки большим и указательным пальцами, наблюдая, как она, будто масло на сковородке, плавится в его руках. Не это ли счастье? Её правая нога на каждый толчок ударялась о стенку купе. Можно быть уверенным, что люди во всём вагоне, если прислушивались, могли слышать протяжные, но относительно сдержанные стоны Николетт, томные вздохи Марка и грязные, развратные шлепки кожи о кожу. Когда они оба были на грани, Марк постарался ускорить темп, но совсем забыл об одной очень важной детали… Николетт почувствовала как внутри у неё будто произошёл взрыв, всё её тело обдало конвульсиями удовольствия, и она обмякла совершенно, в тот момент как Марк изо всех сил держался на руках, чтобы не рухнуть прямо на неё. Николетт по-прежнему лежала на спине, лицом к Марку, всё также пытающемуся не раздавить девушку и не хотящему перелечь на соседнее место, и смотрела в днище койки, висящей над ней. Вдруг она почувствовала, как почему-то подступают сейчас разрыдается, она даже не могла понять, почему, почему с ней это происходит? Она пыталась удержать слёзы, скрыть их, ведь не глупо ли это — плакать как пятилетняя девчонка, у которой на детской площадке отобрали мячик, когда ты только что получила непередаваемое, сказочное удовольствие? Несмотря на то, что Марк пребывал ещё в некой неге, он заметил состояние девушки и не пожелал делать вид, что ему всё равно. Потому что ему не всё равно. Далеко не всё равно, и он не знает, с чем это связано. — Ты чего? Она ничего не ответила, лишь разревелась ещё больше и ударила Марка по руке, которую он протянул было, чтобы стереть слёзы с её щёк. — Ник, — забеспокоился он, получше заглядывая ей в глаза, ища ответ хотя бы там, — я сделал тебе больно? — Нет. — Тогда что? — Ниче-его-о-хо-хо! — воскликнула она, задыхаясь, захлёбываясь в слезах, хлынувших с новой силой. — Николетт. — строго отрезал Марк. — Отста-а-ань, пожалуйста-а! Хорошо, отстань — значит, отстань. Марк встал с неё, неспешно так оделся и сел на место напротив своего, осознавая, что ещё два дня придётся оставаться потным и липким, и только по приезде во Владивосток он сможет наконец принять душ. Он подумал, что лучше было выбрать самолёт, а не поезд. Он подумал, что главной его ошибкой, когда он только зашёл в купе, было радоваться тому, что у него будет компания, с кем поболтать, скоротать время. Возможно Николетт не стоило этого говорить, но она не могла понять, почему рыдала и не могла остановиться, почему прогнала Марка, который, вроде бы, выглядел на самом деле взволнованным, испуганным, не понимала, почему всё это произошло и зачем оно было. Она идиотка, они знакомы всего-то пять дней, а она уже легла под него, как девица лёгкого поведения, как та, каких она всей душой презирала. Выходит, она теперь и сама не лучше их? Она чувствовала себя использованной, грязной тряпкой, которой помыли полы в общественном туалете. Это неправильно. Почему мир так несправедлив, думала она, хотя и прекрасно осознавала, что сама виновата, сама отдалась этому желанию, животному инстинкту. Они занялись сексом в грёбанном поезде! Как такое могло произойти совершенно не укладывалось у Николетт в голове, но волновало её всё же далеко не это. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но она уже не обращала внимания. Она не могла, не имела права больше лежать здесь, на тринадцатом месте — оно не её. Она встала, мельком взглянула в окно, где уже давно смеркалось, а дождь либо прекратился, либо поезд его проехал, собрала свою одежду и так, не одеваясь даже, залезла к себе наверх. Она хотела посмотреть на Марка (возможно, это был бы последний раз, когда она увидела бы его взгляд на себе), но не решилась, почему-то она ожидала увидеть там разочарование. Кто вообще плачет после секса и не может при этом толком объяснить причину партнёру, да и себе, в принципе, тоже? Николетт надела на себя лишь бельё, завернулась в одеяло и не заметила, как провалилась в беспробудный сон.***
На следующий день Николетт проснулась около двух часов после полудня, никогда ещё она столько не спала. Она, как в первый день, заглянула вниз, и снова, как тогда, никого не обнаружив, спустилась вниз, стало грустно. Если бы не её глупость, сейчас бы здесь с ней сидел Марк, рассказывал что-нибудь, смеялся, заставлял смеяться её. Она взяла стакан, чтобы наполнить его кипятком, и вышла из купе. Марк стоял в коридоре, рядом с розеткой, из которой тянулся провод (видимо, он заряжал телефон). Он обернулся, когда услышал её шаги, их взгляды на секунду столкнулись, но он тут же отвёл глаза, его взгляд был пустым, холодным. Набрав кипятка, она осторожно, стараясь не расплескать его и не облиться, медленно пошла обратно. Она уставилась себе под ноги, но ощущала на себе взгляд Марка, который словно так и хотел прожечь в ней дыру. Вернувшись в купе, она не могла найти себе места, мысли в её голове смотались в тугой клубок. Чай уже успел остыть, пока она вспомнила, что пора бы позавтракать (по сути, это можно было назвать обедом). Она опёрлась локтями о столик, уставилась в окно, где по-прежнему постоянно сменялись пейзажи, и вдруг почувствовала влагу на своих щеках. Она не веря приложила ладони к лицу и вытерла глаза, но напрасно — слёзы хлынули новым потоком. Почему она опять плачет? Что с ней не так? Пора успокоиться, это жизнь, и это не первое и тем более не последнее разочарование. Но… разочарование, собственно, в чём? Или в ком? Дверь в купе внезапно открылась, и она инстинктивно повернула голову в сторону неожиданного звука. Марк, держа в руке телефон и зарядный провод, зашёл, посмотрел на неё, стараясь — или будучи таким на самом деле — выглядеть равнодушным, и сел напротив, сначала долго смотрел на столик, но в конце концов перевёл взгляд на неё. — И чего? Николетт молчала. Она даже не догадывалась, что он хотел услышать в ответ на свой вопрос и что нужно говорить в таких ситуациях (а ситуация ведь вышла довольно абсурдной). Она вспомнила предыдущий день, в частности, вечер, как ей было хорошо тогда и как ей было плохо потом. Слёзы, которые она так и не удосужилась вытереть и толком ещё не высохшие, снова защипали глаза, и как бы она не пыталась их удержать, оставить незаметными для Марка, но её прорвало, и она заплакала, закусывая нижнюю губу, чтобы не разрыдаться окончательно, и шмыгая носом. Она смотрела на него, не смея оторвать взгляда, боясь, что если она отвернётся, то он исчезнет, что это всего лишь иллюзия и он не заходил, а всё ещё в коридоре, а по щекам лились слёзы. — Вот ты опять ревёшь. Она подтянула к себе ноги и уткнулась лицом в колени, думая о том, как, наверное, глупо выглядит и как ей вообще себя вести после того, что между ними было. — Николетт. В ответ она только больше разревелась. — Ника, — Марк наблюдал, как изящные плечики девушки подрагивают от всхлипов, и его тон самопроизвольно смягчился. Она даже не подняла головы, а лишь промычала что-то совсем невнятное. — Что я сделал не так? — он и вправду не понимал, что могло пойти не так, он видел желание в её глазах тогда. Как? Как что-то может быть не так теперь? — Объясни. — Всё отлично, правда. П-просто… — она набрала в лёгкие побольше воздуха и попыталась унять нахлынувшую истерику; ей вдруг захотелось курить. — Н-нет… нет, ничего. — П… П… Просто… п-понимаешь, м-мы знакомы всего н-ничего и… Я не шлюха! — в безысходности, с долей разочарования в самой себе в голосе воскликнула она, вновь утыкаясь лицом в колени; её плечи задрожали ещё сильнее, чем прежде. Это высказывание немного поразило Марка, ему вдруг стало жаль, что он так несправедливо поступил с ней (то, что он не разговаривал с ней со вчерашнего вечера). Он не встречал ещё ни одной девушки, которая вела себя так из-за всего лишь того, что получила удовольствие. Это не делало её «шлюхой», он бы не стал использовать её (чего он и не делал), она действительно ему понравилась — то есть, он понимал, что из этого вряд ли что-либо выйдет, поскольку как только они приедут, их пути разойдутся, и как будто они и не виделись. Изначально он увидел в ней ту самую обычную скромную девушку, не любящую общаться с кем-либо, кого она никогда не видела никогда раньше, но не принял это во внимание после, и это была его ошибка, он понимает. Пока она сидела, уткнувшись в колени лицом, Марк осторожно пересел к ней и крепко обнял. Она почему-то вздрогнула, как будто испугалась. — Всё, прости, — начал он, успокаивающе поглаживая её по спине, — я идиот, я знаю. И ты не… — ему так не хотелось произносить это, — ты не шлюха, не смей так говорить! — ему даже самому было как-то обидно, что она уже считала себя ей. Он её унизил, заставил почувствовать себя никем, никчёмной дыркой в этой огромной вселенной, где каждый готов точно так же насмехаться над ней и её принципами. Он позволил ей выплакаться у себя на плече, но в оставшиеся два дня они почти не разговаривали. Да и вообще странно, что Николет так не побоялась или не побрезговала, что ли, плакать у него на виду. Она снова закрылась от него, заново выстроила стену, которую на этот раз разрушать не собиралась ни за что и никогда. Сколько бы Марк не пытался её разговорить, она слушала его, но ничего не отвечала, так что казалось, что она не замечает ничего, а после того, как он закончит говорить, либо отворачивалась к окну, либо поднималась на свою полку. Он не мог понять её. Он думал, что сделал это ещё тогда, но теперь увидел, что если бы это было так легко, то просто бы не существовало, она была слишком сложной, и слишком недоступны были её мысли. Теперь стало очевидно, что, сойдя с поезда на перрон, они не увидятся больше никогда, разве что во снах. И то навряд ли.
