Скажи мне эти три слова

      Они были всего лишь детьми.       Милыми, непокорными, глупыми.       Не знающие горечи, что могла оборвать их обыденное сосуществование на нет. Ничего не знающие — Дети.       Возможно это было глупо, но Дилюк Рагнвиндр будучи совсем незрелым, смотрел на старшего брата и понимал только одно: он именно тот, с кем он никогда не должен разлучаться. Тот, с кем он готов прожить всю свою глупую жизнь без остатка.       — Кэйа…       Обернулся ребенок к просьбе такого же малыша, но был он чуть взрослее — чуть зрелее.       Рубиновые глаза уставились на синеватый топаз Олберича, удивление которого не было предела — Дилюк, его прекрасный названный брат решился на то, что даже Омеги в сознательном возрасте не всегда решаются.       Он решил — отдать всю свою жизнь без остатка ублюдку.       Не глупый ли это поступок?       На то время они оба действительно были юны, а сейчас, в нынешних реалиях их «совместной» жизни у них есть только одно — шрамы на всю жизнь.       Тейват — континент, населенный различными королевствами в котором мирно сосуществуют два пола: Альфы и Омеги.       Если уж раньше и было какое-то разделение в слоях общества путем длительных воин и конфликтов, то сейчас, с приходом — Семерых, эта линия разделения напрочь стерлась, дабы создать на континенте тот самый рай в котором все человечество без лишней дискриминации будет процветать.       Однако, даже в таком мире есть одно, банальное, но очень занятное правило в котором оба пола обязуются никогда в жизни не лишать свободы другого.       Иначе говоря — оставлять метку на своем партнере, тем самым отбирая у него свободу выбора.       Но есть и те кто все же нарушил священный запрет…       И каждый месяц при свечении полной луны, они встречаются взглядами, в более интимное обстановке. Там где их не увидят осуждающие взгляды общества, а только те — кто знает о самой постыдной ошибке своего юного господина.       В ночь одиннадцатого числа к особняку Рагнвиндров пришел незнакомец.       Облачен он был в каскадное черное полотно плаща, которое полностью сливалось с ночью, не подпуская ни малейшей возможности увидеть его прозорливым шпионам, которые ясное дело охотятся за любыми тайнами господина Дилюка.       Ипостась на удивление впустили с парадного входа дворецкий, приклонив перед ним голову, а после проводя любезно к одиноко стоящему столу, возле которого его ожидали четверо: три служанки, которые знали незнакомца в плаще, и восседающий на своеобразном троне господин этого дома — сам Дилюк Рагнвиндр, чье состояние металось между раздражением, вожделением и ожидающим лицом.       — Ты задержался.       Как всегда, нетерпеливо издавал юный господин в подобные моменты.       — Ты же знаешь нашего магистра. Она всегда находит для меня работку другую не желая отпускать с рабочего места…       — Довольно с меня твоей поганой лжи.       — Хорошо-хорошо, Дилюк.       Плащ срывается на нет, обнажая пред присутствующими лик улыбающегося смуглого мужчины, что хоть и хотел хотя бы немного поиздеваться в такой ситуации над своим горе братом, но его аромат — терпкого виноградного грота вынуждал его только вожделенно кривится.       Он был полностью невыносим.       И абсолютно ему омерзителен.       Тоже самое мог сказать про него и юный господин, вставший со своего кресла, а там уже проходя впритык к виновнику сего торжества в окружении верных поданных.       Запах — медового алкоголя давил в самые чертоги человеческого сознания, заставляя вечно спокойного и рассудительного Рагнвиндра сходить с ума.       Дилюк сделал шаг навстречу, хмурится со всех сил, жадно вдыхая аромат, который никак не мог ему понравится, но сейчас, когда подошли дни, в которых омега может желать только своего альфу, он никак не мог противится природе.       Кэйа понимал это.       На стоящего красноволосого даже было больно смотреть, ведь он со всех сил пытался быть гордым, но как только капитан кавалерии приблизился к нему, медленно пропуская руки вдоль утонченной талии, Дилюк вжался в него полностью отключая всякую логику своего поведения.       Ему как альфе, нет… как преступнику нужно было искупить сию вину каждый божий месяц, удовлетворяя тем самым все желания омеги, которого он обозначил своим. Кэйа подхватывает Дилюка за бедренные части тела, аккуратно уложив его прямиком на дубовый стол посреди обширной гостиной комнаты, где за ними как обычно наблюдают несколько человек, будто бы ожидая окончания этого бреда как можно быстрее.       Но рыцарь все же не действует, поднимается над лежачей омегой в часе нужды, как-то совсем уж не увлечённо глядя на зрителей процессии, смиренно переводя взгляд с них на юного господина под ним.       — Может в этот раз без них, м?       — Вы же знаете правила.       Выпалил мгновенно серебряноволосый дворецкий, который хоть и был представителем обоюдного пола с Олберичем, но его сексуальные предпочтения уже давно обратились песком. Сейчас в смиренном наблюдении за действием двух глупых детей, он только выровнялся, и всем своим видом говорил только об одном: он и прочие слуги этого дома не покинут юного господина.       Такова была их преданность.       Кэйе оставалось только тяжело вздыхать, замечая как их господин Дилюк смущается, что есть сил, задыхаясь под давящим феромоном, который комом навис над ним и не будет отпускать его всю ночь.       Казалось такой прожорливый омега как он, должен был сходить с ума, прикасаться к своему альфе, желая продолжить свой естественный род, но… Дилюк был другим.       Он всегда будет корчить с себя невесть что, задыхаясь, мыча, не позволяя Кэйе даже мимолетно себя приласкать, ведь он пришел сюда не для любви.       Он пришел только искупить свою вину, и уйти из этого дома раз и навсегда.       Олберич своим хрустально синим глазом понимал это, к чему не стал долго церемонится, да начал снимать с омеги ту невыносимую одежду которую он видит на нем каждый божий день.       Но сегодня, и только сегодня он способен увидеть то, что сокрыто под ней, а там то, что Кэйа не любит больше всего.       Дай омеге свободу, и он забудет о своей безопасности.       Таково было тело Дилюка, усеянное шрамами и ожогами разной степени тяжести, которые мозолили Кэйе глаза. Но как уже говорилось: они связаны только шрамом, который альфа аккуратно оглаживает вдоль лебединой шеи омеги, что покорно становится на четвереньки, упираясь двумя руками об дубовую поверхность.       Возбуждающее зрелище.       Дилюк Рангвидр — величайший человек города свободы сейчас смиренно стоит с раздвинутыми ногами, по которым то и дело стекает густая природная смазка. Кэйа даже немного застыл при такой-то картины, медленно снимая с себя меха и жилет, оставаясь по итогу в одних портках.       — Быстрее…       Слышат его тонкие струны отзвук голоса господина Дилюка, который готов уже оставить отметины на дорогой мебели, только ради того, дабы эти муки наконец-то закончились. Кэйа не смеет противится воли своей пары, к чему склоняется, пальцами обходя вдоль влажной кожи, разминая тем самым сочащийся в смазке анал, глупо усмехаясь.       — Как всегда не даешь повеселится. — в такие моменты Кэйа вспоминает две вещи: то, что запах Дилюка хоть и мерзок по всему известным пунктам, но как бы то не было для альфы любой запах омеги будет сродни амброзии.       К чему рыцарь даже не заметил, как его нос сам начал ластится к макушке омеги, вдыхая этот сладкий виноградный дождь, смущая Дилюка еще больше.       Он дрожит… Чувствует, как горячие губы скользят по шее, добираясь к эрогенной зоне любого представителя слабого пола — загривок.        Кэйа бесцеремонный, ему не нужно особого приглашение, дабы дать своему партнеру конфету в виде поцелуя в это укромное место, а следом за этим жадно прокусить мягкую кожу до кровавых оттеков, слыша, как названный брат кричит, петушится, вопит от невыносимой боли, но смягчается в туже секунду, как альфа наконец-то дает ему то, что он желал на самом деле, полностью заполняя его лоно своим половым органом.       Так, Дилюк застывает на месте, пока Кэйа прекрасно чувствует, как палящие огоньки медленно скатываются по мягким щекам омеги, а все нутро вытягивается по струнке полового органа. Действительно… Дилюк более не мог ждать, так что не церемонясь альфа слизал с клыков своих кровавый ошметок, нещадно начиная входить в тело Своего избранника.       Когти впиваются в дубовую основу, а голоса и рычание зверей эхом раздается по комнате сообщая о начале действительно по всем законам природы — бесчеловечной процессии, ведь как никак, но Дилюк и Кэйа никогда не любили друг друга.       В их отношениях нет места любви…       Дрожь заканчивается, и Дилюк ведомый исключительно похотью двигается на встречу своего партнера уже не в силах сопротивляться. Он может только стонать, умолять и задыхаться от чувств, которые позволительны ему только в этот «особенный» для них день.       Кэйю пробирает отвращение, бесчисленный вопрос о том, почему он так поступает с ним, зовет в этот день конкретно его и не может просто подождать… всего то один день. Почему каждый месяц ему приходится смотреть на то, как он плачет, стонет и показывает свою античеловеческую натуру.       Это же не доверие…       Это банальный предлог увидеться.       Не выдержав, Кэйа резко переворачивает Дилюка на спину, ясное дело желая только одно: чтобы тот кто думает сейчас только о себе, бессовестный человек, взглянул на своего альфу — Кэйю, который был не в силах продолжать и дальше его пытать.       Кэйа вновь присматривается к этим рубиновым огонькам, обрамленные во влажный покров палящих слез. Это тот сакральный момент, когда он смело припоминает ту детскую глупость, которую нужно было оборвать на корню.       Кэйа был старше, и был тем, кто обязан был стать для своего брата надежной опорой на всю его последующую жизнь, так ему говорил Крепус.       Их общий отец.       — Можешь меня укусить.       Говорил Дилюк тогда невнятно, смущаясь и явно ожидая того, что Кэйа совершит подобное враз и все. Будто бы укол поставили от гриппа.       Но маленький Кэйа стоял долго, смотрел на обнаженную шею своего младшего брата, абсолютно не понимая с чего он вообще решил разделить с ним всю свою жизнь.       Ведь этот глупый ребенок еще не раз пожалеет об этом.       Нет, он же банально растопчет этим всю его жизнь.       Однако Дилюк замечает его ошарашенный на просьбу взгляд, подходит, подбирает его маленькие ладошки, скомкано причмокивая тонкими губами, выдавая то, что Кэйа будет беречь на протяжении всей своей жизни.       Вспоминая день под виноградным гротом…       — Я люблю тебя.       Как просто.       Как приторно, что аж блевать тянет.       Три слова, которые испортили им всю жизнь.       Казалось Кэйа не должен был повестись на подобное, но даже сейчас, в момент, когда он решил было прекратить этот ад раз и навсегда, Дилюк вновь повторил это, приластившись к нему, обхватив своими тонкими руками шею, позволяя альфе наконец-то познакомится со своими губами.       Кэйа не отвечает.       Он стоит на своем, но признание в любви, особенно от бессознательного Дилюка звучит скорее, как плевок в лицо, говорящий о том, что он никогда не сможет сбежать от своего греха.       Если тогда он был молод и глуп.       То сейчас же…       Ладони крепко обхватывают ягодицы, медленно насаживая омегу на колом стоящим половой орган. Стоны снова заполоняют эту комнату, но более интересные, медленные, пронзительно утонченные, что вынуждают Кэйю даже поддаться на это искушение и желанно оставлять на омеге как можно больше признаков своего присутствия.       Он целует его, а омега ведомый такими же желаниями, уверенно оставляет на нем свои небольшие коготки.       Давление усиливается, Дилюк эффектно выгибается на встречу, гибко склоняясь на стол, дабы Кэйа мог наконец-то сделать то ради чего он сюда пришел: заполнить в своем избраннике пустоту.       Ромб в глазе становится шире, а руки обширные жадно ухватываются за тонкую талию, вдалбливая в омегу все без остатка. Пик сего вечера обрамляет их с головой, а Кэйа ведомый только одним толчком пробует завершить процесс соития, но… не зря же здесь стояли слуги.       Альфа в лице дворецкого вовремя отталкивает Олберича подальше, буквально чуть не сделав его единым со стеной. А юный господин остается неподвижным на столе, вздыхающим, дрожащим котёнком, который хоть и чувствует в теле удручающую пустоту, но вполне себе удовлетворён.       Так, на него сразу же накидывают обширный красный плащ, позволяя скрыть, что кровавые следы, оставленные от соития с альфой, что прочие признаки, о которых он позаботится в скором времени, а сейчас пока его ум стал яснее некуда, взгляд Дилюка снова становится тем, который Кэйа ненавидит больше всего.       Абсолютное омерзение к его личности.       — Убирайся.       Это единственное, что сказал ему Рагнвиндр, говоря всем своим пылающим видом о том, что не желает никогда в жизни видеть в этом доме того, кто предал его куда сильнее, чем те, с кем он разделил защиту Мондштадта.       Кэйа шокирован, но привык.       Все всегда заканчивается именно так, а поднимаясь с места, он единственное, что может это убрать свой срам, а после мимолетно возжелать сделать шаг ближе, пока дворецкий мгновенно не перекрывает ему путь, ясное дело говоря о том, что если господин Кэйа сделает еще один шаг, то может считаться врагом в этом доме.       Никак не гостем.       Служанки осматривают юного господина.       Кэйа собирает свои вещи, и удаляется прочь.       Им незачем любить друг друга…       Хватит лишь этих — мимолетных встреч.       И все же однажды. Прикасаясь к собственным пылающим от невыносимых тягот губ.       Дилюк Рагнвиндр поймёт почему же тогда,       В час своей глубокой нужды,       Он сказал ему простые до боли слова:

Я

люблю

тебя