Он все решил

      Энтони еще спит. Я не хочу его будить. Пусть отдыхает. Семь утра на часах — мне не спится. Мучают мысли, которым нет места и не должно быть, но они приходят и терзают. Захожу в его спальню — невинная безмятежность на лице. Хочется запечатлеть его в памяти именно таким — спящим и умиротворенным.       Мы познакомились полгода назад, когда я ничего не знал о своей аллергии, а он — о том, что болен раком. Я могу поклясться — Энтони — лучший парень из всех, кого мне доводилось пускать в свою жизнь и реальность. Его мудрости мог бы позавидовать тибетский лама, доброте — самый праведный проповедник, а любови ко всему миру — сама Мария Магдалина.       Энтони — очень светлый, очень ласковый мужчина. Я не могу припомнить ни одних отношений, преисполненных большей нежностью, чем наши. Но мы несовместимы, и это еще слабо сказано. Обычно, когда врачи ставят такой диагноз, это означает какие-то минорные трудности для пары, например, сложности при зачатии или вроде того.       Мы с Энтони не можем зачать ребенка. Мы просто хотим иметь возможность хоть изредка прикасаться друг к другу. В нашем случае это несовместимость какого-то другого порядка. От его прикосновений моя кожа начинает пузыриться, как от ожогов. Врачи разводят руками, произносят одно и то же — несовместимы, аллергическая реакция и так далее. Но никакие антигистамины мне не помогали, волдыри — страшные на вид и ужасно болезненные — появлялись всякий раз даже от мимолетного касания Энтони.       Мы любим друг друга, и эта любовь сильнее плотских потребностей. О постельных утехах я перестал помышлять еще тогда, когда впервые столкнулся со своей телесной реакцией на прикосновения Энтони. Ну, как перестал. Желание никуда не делось и временами накрывает с головой, ты будто тонешь, захлебываясь от возбуждения, эта жажда зудит и свербит в мозгу, словно заноза. В таких случаях помогает самоудовлетворение, спорт или холодный душ. Но мы не можем даже просто прикоснуться, обнять, погладить — это же совсем мелочь, но важная и приятная, без которой совсем тяжко.       У Энтони есть перчатки по локоть, которые он надевает, чтобы обнять меня. Надевал, пока болезнь не заявила о себе настолько громко, что от этого оглушительного набата стало совсем ни до чего.       Врачи сказали, что ему осталось несколько месяцев. Рак — подлая болезнь — таится годами, являет себя, только когда уже совсем поздно. Наверное, у Энтони был бы шанс, не встреть он меня. Метастазы появились только три месяца назад — начались боли, и он пошел обследоваться. Если бы не я, не наш нежный и внезапный роман, он мог бы выжить. Теперь уже ничего нельзя сделать.       Нет, мы пытались. Конечно, пытались. Энтони прошел курс терапии, но тот не дал никаких результатов. В последний месяц боли многократно усилились, и он заявил, что хочет освободить меня. Освободить — он выбрал именно такое слово. Не бросить, не оставить, не покинуть, а именно освободить. Понимает, что его уход причинит мне боль, но еще больше боли причинит присутствие в моем доме его — страдающего от диких болей в не проясняющемся до хорошего состоянии и расположении. А я… Я не готов его отпускать. И мне все равно, насколько тяжко придется оставаться вместе.       Все же, Энтони — прекрасный, лучший человек. Как в нем умещается столько любви? Любви ко мне, к врачам, которые бессильны ему помочь, к дождю или солнцу? Он наслаждается каждой минутой, нисколько не грустя о приближающемся конце, словно его душа преисполнена светлой тихой радостью, и в ней нет места негативным переживаниям.       Он зашевелился и проснулся. Я так и стоял в дверях его спальни, глядя на частично прикрытое простынкой его когда-то красивое и ладное, а теперь худощавое тело. Да, даже сейчас я его хотел — сильно и исступленно. Тянущее чувство внизу живота действовало на нервы, но я не уходил, погружая тело в приятную истому.       Болезнь отнимает у него все силы, и мне стыдно, что я хочу его таким. Даже таким, правильно сказать. Но я просто желаю его и никогда не смогу реализовать свое желание.       — Привет, Энтони! — нежно говорю и вхожу в спальню. — Завтрак?       — Привет, — он улыбается, хотя видно, что его терзают боли. — Пожалуй, сегодня твоя капризная принцесса не откажется от тоста.       Все равно пытается шутить. Я приблизился и поправил подушку, чтобы он мог сесть в кровати.       — Сейчас принесу, — я отправился в кухню — сварить кофе с корицей, как он любит, и сунуть пару кусочков хлеба в тостер. Через несколько минут я уже вернулся к нему с раскладным столиком для завтраков в постель.       — Ты не будешь? — удивляется Энтони, видя, что перед ним только один кофе и одна порция тостов.       — Я уже, любимый.       Голос предательски дрожит и полезет вверх. Пришлось умолкнуть, чтобы не подать виду, насколько мне сейчас горько. Не нужно ему видеть мои страдания. Зачем еще сильнее травить душу?       Я видел, что он завтракает без аппетита. Только, чтобы прибавилось хоть немного сил. Он очень исхудал за последний месяц и сейчас похож сухой скелет, обтянутый кожей. Кофе Энтони выпил целиком и съел половину тоста. Вот и весь его завтрак. Я унес столик обратно и вернулся к нему.       — Чем займемся? — бодро спросил я. — Есть неплохой сериал, есть бридж, — я дотянулся до подоконника и встряхнул коробку с игрой, — и есть книга! Хочешь, почитаю?       Энтони посмотрел на меня пронзительным как никогда взглядом. Таким, что я осознал всю неуместность своей суеты. Нет, он не пытался меня как-то урезонить. Просто сейчас я вдруг заметил в этом взгляде тщательно скрываемые за маской смирения страдания и неизбывную тоску.       — Хорошо, просто посидим, — я погладил его по ноге через тонкую ткань. — Я с тобой, Энтони.       Полчаса мы сидели в молчании. У него, наверное, сил не было говорить, а я просто хотел насладиться моментом этой внезапной интимности. Мы друг напротив друга, распаленные чувства обнажены и беззащитны, но каждый из нас знает, что мы в безопасности. Можно любить. Можно показывать, что любишь. Другой не предаст и не уколет в спину.       С тумбочки раздалась приглушенная мелодия — звонил телефон Энтони. Я потянулся и схватил его, чтобы передать, ненароком прочитав высветившиеся на экране слова: «Хоспис имени Святого Павла».       — Ты… ты все-таки сделал это? — возмущенно-горестно воскликнул я, едва не задыхаясь от негодования.       Энтони не без труда поднес телефон к лицу и знаком попросил меня не шуметь. Через несколько мгновений он проговорил в трубку:       — Да, я спущусь через десять минут.       — Как ты мог?! — снова возмутился я. — Ты все решил? За меня?       Скорее говорил возмущенным голосом. Злиться на Энтони по-настоящему я не мог. Как и не мог требовать от него оставаться рядом со мной до конца. Ведь это его конец, ему и выбирать, как это случится. Наверное, так ему будет лучше — там хоть морфий или что-то такое. Избавит от страданий, подарит покой.       — Да, я все решил, — твердым, хотя и усталым голосом ответил Энтони. — Машина из хосписа уже ждет у подъезда. — Он потянулся и через простынку погладил меня по щеке. — Не грусти, малыш, ты ведь сможешь навещать меня. Если захочешь.       Эта последняя фраза — если захочешь. Он давал мне свободу выбора, которой я пытался его лишить.       — Хорошо, — глухо ответил я. — Я помогу тебе спуститься.       Мы жили на пятом этаже без лифта. Красивая, оформленная под старину лестница с кованными оградками и ковровой дорожкой по центру, конечно радовала глаз жильцов и гостей дома, но в случае Энтони сильно осложняла жизнь. Хотя сейчас он весит, наверное, дай бог килограмм пятьдесят. Если что, я донесу его до машины.       Я помог Энтони одеться — белье, носки и халат. Большего, он сказал, не надо. В том хосписе ему выдадут все необходимое, а об оплате он уже договорился. У выхода из квартиры он напомнил мне, что составил завещание, и все накопления, что останутся на счету после его смерти — мои. Мне хотелось крикнуть, что не нужны мне эти деньги, ничего не нужно, если рядом не будет его самого, но я не стал. Это жест доброй воли и последнее желание — чтобы я жил и был счастливым.       Мы вышли из подъезда под по-утреннему яркое солнце. Машина, по виду, как больничная скорая, действительно ждала Энтони в нескольких метрах от двери. Из кузова почти сразу вышли двое санитаров в наглаженной зеленоватой форме с каталкой и направились в нашу сторону. Энтони не смог скрыть облегчения, как только они положили его на нее. Путь с пятого этажа дался ему очень непросто, и к концу он едва держался на ногах.       Небольшие колесики загрохотали по брусчатке, и я последовал за увозимым от меня Энтони. Перед погрузкой в медицинский фургон, санитары дали нам попрощаться. На Энтони не было перчаток, но я наплевал на это и схватил его за обе руки, как будто хотел надержаться за все полгода, пока не позволял себе это делать. А потом… не выдержал и, с трудом сдерживая страсть, поцеловал в губы. Энтони ответил охотно и даже попытался меня обнять, но тут вмешались санитары. Думаю, со стороны наше прощание выглядело чересчур эмоциональным и даже пошлым, но мне на это было плевать. Как и на то, что через каких-то несколько минут кожа на ладонях и вокруг рта начнет покрываться волдырями. Я с неделю не смогу выйти из дома с такой рожей, но мне и на это было плевать. Я сделал то, о чем мечтал чуть ли не с начала знакомства, и мне это понравилось. Остальное — ерунда!       Каталку втащили внутрь, двери фургона закрылись, но все время, пока мы могли видеть друг друга, Энтони смотрел на меня. Прощался. Машина зарычала мотором и тронулась. Я еще несколько минут смотрел ей вслед, а потом зашагал к подъезду. Жжение в местах прикосновений уже началось.