Сухость красок не придала значение

Сухие пальцы проталкивались всё глубже, раздражая внутри нежную кожу. Тело парня извивалось, доносились глухие стоны и мольбы о большем. Всё-таки он уже не чувствует неприятную боль и раздражимость. Всё-таки ему уже приятно и он сам насаживается на эти пальцы, не замечая как его волосы сильно сжимают в кулак. Такое ощущение, будто все сухое: пальцы, воздух, даже вода. Но эта сухость доставляет им удовольствие. Возбуждение. Оно не собиралось никуда уходить. Оно хотело впиться в кожу, слиться с кровью и стать частью их двоих. Пальцы вышли из разработанной опухшей дырочки — ты же хочешь большего, да? Хочешь? — он царапал его бледную и худощавую спину, проходился прямо по позвонку, что младший будто неестественно выгибался — очень, да.. — только и мог рвано выдохнуть, высунув его трупного цвета язык. Арсений протянул руки к краске. Её было много: красная, синяя, зелёная, белая. Сложный выбор. Поэтому взять их все было гениальным в данной ситуации. Он просто вывалил всю разноцветную смесь на пол и начал размазывать ладонями. Мужчина играл смесью: сжимал, гладил, облизывал. Было столь хорошо ему. Он преподнёс подушечку пальца, измазанной в краске, к соску и начал делать круговые движения по ореоле. Ох, как хорошо. Как маслом по мягкому батону. Почему батону? Почему маслу? Кто знает, почему? Но разве это важно? Нет, сейчас ничего не важно. Зачем придавать чему-то важность.. Он загрёб в ладони как можно больше краски и выплеснул все на бледное как смерть, тело. Эта туша была обвязана туго верёвками. Намертво привязана к кровати; мужчина размазывал эту текстуру. Слушал эти стоны, слушал эти всхлипы. Как приятно слышать то, что, по сути, не можешь услышать. Ох.. как это приятно.. Ещё приятнее заталкивать краску в разработанный анус, пальцами проталкивая её дальше, нажимать на простату и слышать уже более длинный и удовлетворённый стон. Вы его слышите? Слышите ведь?? И я о том же.. А как же проталкивать член.. Розовая головка прикасается сначала к прохладной краске, а дальше входит и в тело. Почему так сухо и холодно? Неужели эти мысли окутывают его с ног до головы? Неужели он не смог от них избавиться? Ох, какая неожиданность.. он не смог смыть с себя эту грязь! Не смог! Позор, позор ему! Он вдалбливался в Антона. Кричал и вдалбливался. Сколько?! Сколько можно?! Прекрати! А он вдалбливался и кричал. Кричал так громко, что можно подумать, что его убивают. Даже не было слышно стонов младшего. А стонал ли он вообще? Слышно было ли его вообще, даже когда была холодная сухая тишь? Но только оттрахивание приносит удовольствие ему? А минет? А как же минет? О да. Он не пропустит минет. Отвязывать худощавое тело просто, а заставлять сосать обмякшее тело трудно. — соси, сука! — он крепче схватил за волосы и вошёл в рот. Как много краски. Такой разнообразной: красная, синяя, зелёная, белая. Вся она была размазана по телам. По светлому и белому. По сильному и обмякшему. А кончать.. добавлять собственную краску так чудесно. Но разве ты не забыл? Ты не позабыл? О, как ты мог забыть, мой друг, я вижу твои слёзы, что стекают по твоим щекам. Позволь же мне сказать одно: «Позор! Позор тебе, родной! Умри в отчаянных ты муках!» Он плачет и смеётся. Он плачет и кричит. Почему же младший не говорит? А вспомните, говорил ли он вообще. Стонал ли он? Дышал ли он?