The Best Boy In The Whole Town

Джону всегда очень нравилась весна. Весной мир как будто заново наполняется красками, что выцвели за зиму, обновляется и становится ярче, вкуснее. К концу марта уже начинают расправляться на деревьях и кустарниках зеленые тряпочки-листики. Вместе с ними в этом году в груди у Джона неожиданно расправилось жутчайшее по своей мощности желание любить и быть любимым. Ничего подобного с ним еще не происходило. Все свои чувства Леннону было удобнее спрятать, запихать глубоко в душу и там переварить. Чувств было много, они были разными, но Джона не учили ими делиться. Политика тети Мими все его детство была такова: «не ныть, не хныкать, сжать зубы и терпеть». Плакать при Мими было нельзя. Этот запрет не произносился вслух, но Джону было просто-напросто стыдно плакать при ней. Наверное, в последний раз она видела его плачущим года в четыре, но никогда после. При ней он мог позволить себе только такую роскошь, как сморгнуть пару слезинок, незаметно утерев их рукавом, но не более. Таким образом, обиды скапливались внутри него, а потом, словно если бы кто-то открыл бутылку шампанского после резкой тряски, все его эмоции вылетали из него с треском и пеной. Где-то раз в месяц по ночам его сотрясали истерики таких масштабов, что он потом зачастую не мог заснуть часов до трех ночи, ворочаясь и позорно всхлипывая. Но об этом секрете не знал никто. Никто, кроме мамы, наверное — при ней он пару раз плакал и очень удивился, когда она не отругала его за это. Но это же была мама, конечно, она не могла осудить. Видимо, она единственная в мире такая. Так вот, а сейчас внезапно очень сильно захотелось открыться и поделиться всем, что творилось у него в душе. Причиной такому сильному, и еще год назад расцененному бы Джоном как что-то совершенно иррациональное, желанию, был один человек. Причина жить по имени Пол Маккартни. Что Джону, что Полу уже давно было понятно, что между ними происходит нечто большее, не та пресловутая мальчишеская дружба, построенная на взаимных уничижительных шутках, неясная и не требующая искренности. Наверное, их сблизила музыка — действительно, организм не каждого пубертатного бисексуального парня выдержит четырехчасовые посиделки лицом к лицу с гитарами в руке вместе с самым симпатичным мальчиком в городе. Ладно, это уже чисто субъективное мнение Джона, но… разве в этом нет правды? Во время их, так сказать, тусовок вместе в крошечной комнатке с хорошей акустикой, Джон успел выловить столько притягивающих деталей в лице и манерах Маккартни, что с закрытыми глазами вполне мог бы изваять точную до мелочей его скульптуру в полный рост, похожую на те античные статуи, увиденные им в городском музее на выставке. Но к сожалению, у Джона не было мрамора, а еще он был больше художником, чем скульптором, поэтому приходилось ограничиваться набросками в блокноте. Слегка закушенные губы, рука, зажимающая аккорд, изгиб брови от удивления или задумчивости, тысячи разных улыбок — от вымученной до самой-самой искренней… Когда уже больше половины блокнота было заполнено лишь этим, Джон призадумался. Призадумался на целый длинный февральский вечер, а на следующий день, когда Пол в очередной раз пришел к нему домой и уселся со своей гитарой на непозволительной близком расстоянии от его, Джона, лица, то тот просто взял и поцеловал его. Поцеловал, морально подготовившись к вполне возможному удару по морде, собрав всю свою смелость в кулак. Целовать Пола было так приятно, так, оказывается, долгожданно, что на секунду он и забыл, что его поцелуй мог встретить ответный кулак в челюсть. А после этой секунды прошла вторая, а за ней третья, а за ней Джон почувствовал язык Пола у себя во рту, а его ладони — сжимающими свитер на его плечах. С тех пор словно стерлась какая-то последняя грань их дружбы, от которой, естественно, осталось только название. Это, несомненно, было только к лучшему, ведь теперь между ними не осталось абсолютно никаких преград. Они не знали, как это обговорить, но было очевидно, что ни тот, ни другой не возражал насчет того, что внезапно начало между ними происходить. Вроде это было и случайно, а вроде — давно запланировано и предречено бесконечным множеством моментов, произошедших ранее. Теперь их посиделки в основном состояли из поцелуев и лежаний в обнимку на любой горизонтальной поверхности (чаще всего это была либо кровать Джона, либо ворсистый пыльный ковер, на который они однажды свалились с кровати в порыве страсти, пока Леннон старательно шарился языком у Пола во рту). Со временем в жизни Джона плотно угнездилось все, что было связано с Маккартни, Маккой, Поли, как он начал ласково звать его. Джон же был либо «Джонни» либо «солнце», «солнышко». Сначала Леннон плевался и кривился, мол, фу, что за сопли, да какое он солнце, грозовая туча как минимум, да что он, девчонка что ли… и тому подобное. Но Пол не слушал его и продолжал искать и находить в Джоне под завесой грозовых туч, дождя, грома и молнии, то самое солнце, теплый свет и лучи. Пол был чем-то таким невиданным, новым в жизни Джона. До этого Леннон страдал от тех слезливых и горьких на вкус подростковых влюбленностей, во время которых тяжело вздыхаешь, ни на что не надеешься, и в принципе готовишься помирать от отвергнутых, конечно, отвергнутых чувств. Это все теперь блекло и казалось таким наивным и детским. Ведь чувства к Полу ощущались чем-то надежным, обусловленным, спокойным. Весна прошла в нескончаемом, пьянящем потоке нежности и любви. Они виделись почти каждый день: сначала на репетиции с группой, а потом, когда все расходились по домам, шли либо к Джону, либо к Полу домой. Чаще, конечно, к Джону. Пол делил комнату с Майком, своим младшим братом, так что мелкий очень часто околачивался именно там, не поддаваясь на уговоры уйти погулять на полчасика и даже не реагируя на угрожающе подставленные к его носу кулаки сразу двух парней. В конце концов, Полу надоело воевать со своим упрямым братцем, посему чаще всего приходилось проводить время у Джона. Там, конечно, тоже были определенные трудности в лице одной лишь тети Мими, которая первые несколько месяцев не одобряла то, что Джон приводит в дом какого-то парня из рабочего класса, мало ли, до чего такие довести могут, бла-бла-бла… Но вскоре она поняла, что Пол даже несколько порядочнее и вежливее ее собственного племянника, что родило в ней глубочайшее к нему доверие. Осенью и зимой, когда Джон только учился играть на гитаре и день за днем осознавал свои чувства к Полу, Мими не нравилось, что они слишком громко играют, так что она заставляла их уходить в небольшую комнатку около кухни с прекрасной звукоизоляцией. Сейчас же они перестали так часто играть (для этого у них были репетиции), только песни писали вместе. Но этим можно было заниматься в обычной комнате (естественно лежа или сидя в обнимку с одним на двоих блокнотом). На двери была задвижка, так что приватность была обеспечена — бояться, что Мими внезапно войдет и застанет их за поцелу… кхм, то есть, конечно, написанием песен, не стоило. Они несомненно стали еще ближе друг к другу за эти несколько месяцев. Изучили друг друга вдоль и поперек, но им, конечно, предстоит раскрыть еще многое. Все это время они продолжали общаться с девушками, но дальше простого флирта дело не заходило. Кроме того, они старались держаться рядом на вечеринках, выбирая двух подружек в качестве дам сердца, и вот так, вчетвером, мило беседовали. Пол и Джон непременно переглядывались после особо дерзкого комплимента от девчонки. «Я не брошу тебя ради нее, как бы она ни кокетничала» — напоминал взглядом тот или другой. Второй благодарно улыбался этому взору. В общем, весна прошла прекрасно, Джону даже смутно кажется, что идеально. Эту весну сделали много мелочей, помимо очевидного. Например, дурманящий запах сирени, залетающий в открытое окно и подчеркивающий очередную череду их поцелуев. Или долгие телефонные разговоры вечером, потому что за день не наговорились. Во время них Джон обычно садился на подоконник, открывал форточку и дышал этим упоительно-влажным майским разнотравьем, с небывалым трепетом прислушиваясь к голосу в телефонной трубке, восхищенно рассказывающему о недавно прочитанном рассказе Кафки. Леннон слушал и, подперев кулаком щеку, влюбленно улыбался в темноту и сладость ночи. И терял голову в сотый, в тысячный раз. От мальчишки, который сумел сделать его жизнь целостной и стоящей того, чтобы ее прожить. Началось лето. Школа закончилась, пришло блаженное время каникул, когда можно было засыпать хоть с первыми петухами и спать, пока Мими не начнет молотить в дверь и угрожать тем, что если Леннон прямо сейчас не встанет, то она заставит его работать в саду весь день и не отпустит к Полу. А к Полу хотелось каждый божий день. Они ежедневно придумывали себе какое-нибудь новое приключение. Например, проехаться на автобусе до конечной остановки, а потом добираться обратно своим ходом, стерев к вечеру ноги в кровь. Или провести целый день у моря, жутко обгореть на солнце, но зато, насмотревшись друг на друга в плавках, вернуться домой с каменным стояком. Или, как сегодня, устроить пикник на какой-то богом забытой лужайке под развесистым буком. Джон выпросил у Мими старую скатерть в красно-белую клетку, а Пол под шумок спер бутылку красного вина из отцовского гаража. Еще Леннон с маминой помощью напек кучу тыквенных и шоколадных кексов, что сейчас были рассыпаны почти по всему периметру расстеленной на траве скатерти. Мама, кстати, знала. Ну, о них с Полом. Она не осудила их, приняла Джона таким, какой он есть, но и не докучала лишними неудобными вопросами. Просто иногда справлялась о том, как у них идут дела, по-доброму хитро прищуриваясь, и затем получая от сына слегка смущенное «да все хорошо, мам, у нас с Маккой», обычно сопровождаемое едва сдерживаемой улыбкой себе под нос. «Губы сами улыбаются когда о нем думаешь — значит, влюблен» — удовлетворенно отмечала Джулия, заставляя Джона наморщить нос и чуть покраснеть. Пикник проходил просто чудесно. Половина бутылки была выпита, штук пять кексов — съедены, а захмелевшие, беспечные, окруженные со всех сторон тыквенной и шоколадной выпечкой, Пол с Джоном тискались на сбившейся скатерти под звуки всяких романтических, как на подбор, песен, доносящихся из небольшого радиоприемника, временами прерываемых помехами и остервенелыми новостными перебивками с другой волны. «Пщ-щ-щ… На юго-западном побережье штата Луизиана, США, в данный момент разворачивается один из крупнейших ураганов в Американской истор… Пщ-щ-щ…» — Какой ужас, не повезло же американцам… — со свистом втягивая воздух, пробормотал Пол Джону в губы. — Поли, ты реально решил остановить наш поцелуй потому что хотел выразить соболезнования пилигримским отпрыскам? — приподнял одну бровь Леннон, нависая над ним. Пол нелепо пожал плечом, приподняв голову. Джон со странной, сводящей все тело нежностью приметил круглую винную отметину, закатным солнышком отпечатавшуюся над верхней губой Маккартни. Она появилась потому, наверное, что тот делал свои последние несколько глотков с некоторой неаккуратностью и, к тому же, из положения лежа. Чуть не подавился, дурашка. Джону очень понравилось, что ему незамедлительно захотелось расцеловать этот винный закат на припухшей от уже состоявшихся поцелуев губе. «Love me, tender, love me, sweet…» — избавившись от помех, запело радио голосом Элвиса. — Оп-па! — оживился Леннон, обожавший Пресли всеми фибрами души. Он тут же начал подпевать, не отрывая взгляда от Пола и, конечно, посвящая все строчки ему. «Никогда меня не отпускай. Ты сделал мою жизнь целостной, так что я тебя полюбил». Пол слушал, застенчиво улыбаясь и опустив взгляд. Его руки обнимали Джона за талию, прижимая к себе. Пальцы Джона же были опутаны темным шелком маккартниевских волос. — Знаешь, а вообще-то Элвис был первым мужчиной, который мне понравился, — прервал свое пение Джон на втором куплете. — Держу пари, что у тебя так же. Ну и каково оно, целоваться с копией твоей влажной мечты? — величаво оскалился Леннон, явно намекая на свое, по его мнению, неоспоримое сходство с Элвисом. — Ха, обломись, Леннон, моей влажной мечтой был Марлон Брандо! У меня с девяти лет постер с ним на стене висел, так что моя первая дрочка прошла весьма занимательно, — хихикнул Маккартни. — И ни черта ты на Элвиса не похож, разве что прическу под него делаешь… — Эй! Ты, бля, завидуешь моему внешнему виду просто, засранец! — и Леннон мигом перестал гладить Пола по волосам, спустив руки к скрытым футболкой ребрам и основательно вцепившись ему в бока. Маккартни взвизгнул — щекотку он терпеть не мог. — Что за постер с Брандо у тебя был, из какого фильма? — Трамвай «Желание». Вроде оттуда. Боже, Джон, ты не можешь не согласиться что он там горяч! Эта белая футболка на нем… — мечтательно протянул Пол, указательным пальцем проводя по футболке Леннона, тоже, кстати, белой. — О-о да, детка! — распаленно усмехнулся Джон, набрасываясь на Пола с новой серией поцелуев. Глубокий поцелуй. Еще один. Ободранная коленка Пола на бедре Джона, развязно и ритмично прижимающаяся к нему. Горячая кожа под футболками. Пальцы Пола, лихорадочно мнущие ткань на спине Леннона. Рука Джона, подцепившая подол футболки из-под шорт Маккартни и скользнувшая на обнаженную кожу. — Охблятьджонохтыжблять!.. — единым судорожным вздохом вырвалось из груди Пола, стремительно вспотевшего и покрасневшего. Леннон шкодливо прыснул. Он любил подобным образом мучать Пола, так эмоционально реагирующего на каждое неожиданное прикосновение. — Ужас просто, до чего ты чувствительный… — полушепотом протянул Джон с издевательской улыбкой. Едва ощутимо, невесомо провел пальцами по тому месту, где талия переходила в ребра. Пол захлебнулся воздухом. — Ох, да тебя, я вижу, самую каплю тронешь — и ты уже без памяти, да, Поли? Джон давит довольную хитрую лыбу и облизывает нижнюю губу. — Господи, попробуй только сказать еще хоть что-то подобное, и я… — Пол часто-часто дышит, расфокусировано смотрит своими невозможно огромными, невинными и развратными одновременно глазищами. Джон почти совсем теряет рассудок, понимая, что доводит Маккартни до такого состояния абсолютно минимальными действиями. — И ты-ы…? — Леннон бессовестно (сам понимает) скользит ладонью с бока на живот. — Зар-раза, в штаны накончаю!.. — почти выстанывает (ох, мед для ленноновских ушей!) Пол, прижимая собственную ладонь к губам. Джон не может наглядеться на это прелестное зрелище. Пунцовые щеки, дрожащие пальцы между влажных губ, полузакрытые глаза со слипшимися черными ресницами, чуть нахмуренные в попытке сдержаться, привести себя в порядок, брови. И осознание, что это — его, Леннона, рук дело. И все это под песню Элвиса. Кайф. — Макка, принцесса, — прерывает тишину Джон, жадно ловя реакцию на «принцессу» — резко открывшиеся глаза, смущенно искривленные губы, высоко поднятые брови. Леннон все еще не разобрался, нравится Полу это прозвище, или же вышеописанные действия — это признак возмущения. — Хочешь, мы… — он не заканчивает, но спускается другой рукой ниже, к тазовой косточке, по-мальчишески выпирающей даже сквозь плотные шорты (в которых Пол смотрится, думается Джону, просто отпадно). Так, чтобы Маккартни понял намек. Пол понимает, но стыдливо жмурится, замерев с раскрытыми губами на мгновение, словно бы боясь сознаться в чем-то. — Джон, с-солнце, прости, я… не могу так, хотя очень хочу, но не сейчас, блин, понимаешь, у меня… голова, б-блин, кружится… — слегка заплетающимся языком признается Пол, бесконечно извиняясь. — прости, извини, я через пару часов протрезвею и, если захочешь, можешь переночевать сегодня у меня, Майк не дома, ну и там уж… Леннон улыбается и совсем, совсем не сердится на своего любимого пьяного мальчика. — Эй. Не извиняйся, Поли, это нормально, что ты не хочешь трахаться будучи набуханным. Я ж не насильник какой-то, я тебя для того и спрашиваю, чтобы понять, хорошо тебе или нет, — Джон снова возвращается к его волосам, убирая вспотевшие пряди со лба. — Я буду очень рад переночевать у тебя, только Мими надо предупредить. — Хорошо. Ох, Джон, какой же ты… хороший. Какой хороший, — шепчет Пол, пока Джон, совсем растаявший от теплых слов, целует его в нос, потом в щеку, около глаза, затем в висок, надолго прижимаясь губами. Так они лежат некоторое время, Пол заметно успокаивается, Джон мерно дышит ему на ухо и протягивает руку чтобы выключить уже надоевший радиоприемник. Доверие. Они оба насквозь пропитаны доверием друг к другу. Научиться доверять было сложно, опять же, обоим. За все время их общения были и пустяковые склоки, и довольно крупные ссоры, все построенные на том или ином проявлении недоверия. Дурацкая ревность — Леннон неделю игнорировал все попытки Маккартни поговорить когда тот оказался затянутым в поцелуй какой-то чересчур напористой девушкой. Плохо очерченные личные границы — Пол как-то раз пошутил про то, что у каждого второго ливерпульца отец «ушел за хлебом» из семьи, а Джона это сильно резануло по больному. Но после каждой такой размолвки у них происходил разговор, на удивление конструктивный и спокойный. Они раскладывали все по полочкам, узнавали новое о пределах допустимого друг у друга и в конце непременно целовались, закрепляя очередной мир. Доверие друг к другу стало самым главным их достижением. Джон пошарил рукой вокруг себя, ухватился за тыквенный кекс. Довольно замычал, откусив почти половину. — У тебя веснушки, — заметил Пол, прищурив левый глаз. — Они уродливые. — Вот и нет. — Вот и да. — Идиот. Уютное молчание с пением каких-то пичужек в ветвях бука на фоне. — Они появляются только летом, их еще ведь сразу невъебенно много, весь нос рыжий, — мрачно чавкает кексом Джон. — Сраные гены Джулии. — Да ну тебя, очаровательно ведь. Бип! — Маккартни нажимает указательным пальцем на нос Джона как на кнопку. Тот молниеносно высовывает язык и тыкается им в палец. Пол негодует: «Фу-у-у» — и, закатив глаза, вытирает палец об скатерть. — Кста-ати! — внезапно восклицает Пол. — Я только что понял, что сегодня шестое, а значит… — Боже. — Ага. — Ровно год назад я сразил тебя наповал своим перегаром и двумя неправильными аккордами на гитаре. — И веснушчатым носом. Если честно, не думал, что ты вспомнишь, ты же месяц назад был в полной уверенности, что день рождения у меня двадцать шестого, — ухмыльнулся Пол. — Ну че я сделаю, если для меня двадцать шесть и восемнадцать — похожие цифры?! — почти подавился от возмущения Леннон. — Твой мозг все еще не подвластен моему пониманию, — со смехом вздохнул Пол, потягиваясь и подпирая щеку кулаком. Джон мигом встрепенулся, как громом пораженный. «Красота, кра-со-та!» — творческая жилка чуть ли не по азбуке Морзе пульсом начала выбивать это слово где-то глубоко внутри него. Идеальный свет, идеальная поза, идеальный Пол Маккартни, которого срочно надо запечатлеть. — Стой! Не двигайся, не меняй положения. Я сейчас! Он со скоростью света выудил из тканевой сумки блокнот, клячку и со всех сторон изгрызенный карандаш такого маленького размера, что никому в здравом уме, кроме, разумеется, ментально нестабильного художника, использовать его и в голову бы не пришло. Взглянул снова на Пола, устроившись рядом с ним, перед тем как начать рисовать очередной набросок самого милого лица в своей жизни. Тот смотрел на него с улыбчивым, молчаливым интересом, не меняя позы, как и попросил Леннон. Джон улыбнулся ему в ответ и приступил к рисунку. — Джонни? — подал голос Маккартни через пару минут. — Поли? — в тон ему протянул Джон, пока, высунув кончик языка, прорисовывал линию подбородка Пола. Ему почему-то всегда нравилось прорисовывать именно её, поэтому он старался изобразить ее идеально. — Я хотел спросить тебя… вообще-то, достаточно давно уже хотел, но я… стремно мне как-то, в общем, — он опустил взгляд. Сердце Джона почему-то екнуло. — Да не съем же я тебя, милый, — Джон скрутил тоненький кончик из клячки и принялся аккуратно стирать лишний румянец со щек нарисованного Макки. — что бы ты там ни спросил. Пол глубоко вздохнул, словно готовясь нырнуть на глубину. — Мне вот интересно, мы с тобой — пара или нет, Джон?.. Джон резко вскинул взгляд, забыв рисунок. Пол тоже безотрывно смотрел ему в глаза, очевидно наблюдая за малейшими изменениями во взгляде этих глаз. Ровно секунду в воздухе держалось очень сильное напряжение, почти осязаемое. — Конечно, да. Конечно, мы пара, Макка, — тихо, но достаточно твёрдо произнёс Джон, продолжая смотреть на Пола. Он не врал. Ему действительно нравилось считать их «настоящей» парой. Они ведь были друг в друга, ну… влюблены, ведь так? Так, наверное. А влюбленные люди, которые не врут друг другу о своих чувствах и проводят друг с другом огромное количество времени, наверное, являются парой. Так что да, Леннон соврал если бы ответил иначе. Хотя, он бы не только соврал тогда, а ещё и смалодушничал, выставил бы себя перед Полом трусом и вообще, недостойным его внимания человеком. Леннон мог бы ответить, мол: «Помилуй, какая из нас пара, Маккартни? Я не пидор, чтобы называть тебя своим парнем, да и вообще, я все равно потом должен жениться на девчонке, а ты — это так, пустяк, ошибка молодости». Но Джон не сказал этого. Кусочек льда, который успел сформироваться во взгляде Пола, пока тот ждал ответа Джона, стремительно растаял: — Поцелуй меня тогда, пожалуйста. — Какие мы вежливые! — закатил глаза Джон, но просьбу исполнил. Этот поцелуй сочился надежностью, на вкус он был такой домашний, тыквенный с шоколадным привкусом. Руки Пола аккуратно держали Джона за щеки. Тот не выпускал из рук блокнот с недорисованным Полом. Заметив это, Маккартни заключительно коротко поцеловал Джона, с улыбкой пробормотав что-то вроде: «Давай, рисуй дальше». Он любил позировать для Джона, очень любил. Какое-то время Джон безмолвно выводил карандашом линии на бумаге. Пол вновь принял ту позу, в которой его рисовал Джон. — Потому что, знаешь, если бы тебя не было, Поли, я бы… не знаю, что бы со мной стало. Честно, не знаю, — помолчав, сознался Леннон. Он несколько смутился сказанных только что слов и ниже наклонился над рисунком. — Ничего хорошего, это уж точно. Я бы не научился играть на гитаре хорошо, не получилось бы группы, хотя не важно это все, Макка, понимаешь, я бы не понял, как это — когда тебя любят и каждый день искренне интересуются, как у тебя дела. Пол очень громко вздохнул. Джон даже поднял глаза от блокнота. Прекрасные, глубокие коричнево-болотные глаза смотрели растроганно. — А представь себе, Джон, я ведь та-ак боялся с тобой знакомиться… — с мягким, немного смущенным смешком сообщил Маккартни. — Правда. Я думал что ты слишком крут для меня, что у тебя так много других друзей, и совсем тебе не нужен еще один, такой как я тем более. Я же младше тебя, я не думал, что тебе будет со мной интересно… — Про друзей — это тебе так казалось, — невесело улыбнулся Леннон, чиркая карандашом по уже нарисованным волосам Пола. — Настоящих у меня не было. Я имею в виду, никто из тех, кого я считал самыми близкими, не горел желанием лезть мне в душу, а потом вдруг появился ты, любовь моя, и решил, что тебе надо непременно разобраться во всем том мусоре, которым был завален мой внутренний мир, — с этими словами его улыбка превратилась в искреннюю. — Оказывается, внутри я чувствовал себя как старый свитер, который забросили в дальний угол шкафа и забыли. А ты словно надел меня и решил, что теперь этот свитер — твой любимый. — Я обожаю твою поэтичность, Джон, — Пол протянул руку и ласково провел по ноге Джона. Тот снова улыбнулся. Он наслаждался этой разнеженной, комфортной и теплой атмосферой. Он счастлив просто быть вместе с Полом, и ему больше ничего, совсем ничего не надо. — Погода портится, — Пол с некоторым сожалением взглянул на закатное небо, начавшее подергиваться тучами. — Видимо, будет дождь, Джон, надо успеть уйти до того, как мы вымокнем насквозь. — Да не вымокнем мы, не ссы! — по-детски безапелляционно заявил Джон. — Лучше посмотри, как ты получился, — он протянул Маккартни блокнот. Леннон неимоверно редко давал кому-то посмотреть на свои несерьезные наброски, и Пол, он знал, безумно ценил, что Джон не запрещал ему смотреть на свои рисунки. — Очень похоже, Джон! Офигеть просто, так красиво! — искренне восхитился Пол, сразу напомнив Джону, почему именно он давал смотреть на свои рисунки только Полу. Он всегда хвалил его творчество, заставляя сердце Джона замирать от радости. Его ценят. Любят. Эти восторги мальчика-лучика посвящены именно ему и никому другому. — Если бы не твоя красота, то получилось бы не так хорошо, — пробубнил Джон. Он все еще несколько стеснялся делать настолько прямолинейные комплименты. — Боже, люблю тебя! — горячо воскликнул Пол, порывисто захватывая Джона в свои объятия. Так. Стоп. — Любишь?.. — чуть слышно пробормотал Леннон ему в плечо. — Люблю… конечно, — немного отстранился от него Маккартни. — А ты… ты — нет? — слегка растерянно промолвил он. — Да что ты, Поли, как же, я тебя тоже люблю! Не смей сомневаться в этом, блин, ни секунды, слышишь? — он снова крепко обнимает его. — Просто мы же раньше никогда не говорили… такие слова про нас. Непривычно, и я, если честно, не надеялся, что когда-нибудь мы будем говорить на эту тему… Пол несмело улыбается уголком рта. Джон не сдерживается и целует его в эту улыбку. Маккартни мило зажмурился, толкая Леннона обратно на скатерть. — Джонни, а… а помнишь, как мы с тобой в декабре решили прогулять школу вместе? — спросил Пол, устраивая свой подбородок на груди Джона. Джон кивнул, ведь он очень хорошо помнил этот день. Дымное зимнее утро. Чай с шалфеем на завтрак и замирающее от волнения сердце — Леннон тогда еще подумал, мол, что за странное чувство, не в первый же раз он уроки прогуливать собирался. Покрытые льдом лужи и бегущий ему навстречу в оговоренное место на углу улицы Пол. А потом… — И помнишь, как я по-дурацки поскользнулся на льду и грохнулся прямо на левую руку? — продолжал Пол. — Я еще не мог сам встать из-за того, что сильно ушибся, а ты так перепугался, что потащил меня в больницу? Помнишь? — Да, Поли, помню. Тогда тревога в его сердце достигла апогея. Он был сам не свой, на пути в больницу он развил такую нечеловеческую скорость, почему-то очень переживая за состояние Пола. Дурак, идиот, как-никак это он сам предложил Макке прогулять школу! Поплатился теперь! А вдруг, Пол что-то сломал?! И все это из-за Джона! Он никогда не верил в существование высших сил, но тогда был уверен, что это бог наказал его за раздолбайство. Черт, да почему он вечно рушит все, что находится рядом с ним?! — Тогда я тебе кое-что не сказал. Я подумал об одной вещи, но я бы ни за что тебе не признался в ней тогда. — Правда? И о чем же ты подумал? — заинтересованно моргнул Джон, нащупав где-то между их тел руку Пола и крепко ее сжав, переплетая пальцы. — Ну… когда мне перевязали руку в приемном покое и, слава Элвису, не спросили о том, почему я не в школе, я вышел из здания, стараясь не привлекать к себе много внимания, через черный ход. А ты как раз сидел там, на бетонных ступеньках, зажав в зубах сигарету. Ты казался таким нервным, я сначала подумал, это из-за того, что ты не хотел, чтобы взрослые узнали, что мы прогуляли, но… потом ты обернулся, и я понял, ты… ты за меня переживал. Ты так облегченно улыбнулся, когда увидел, что со мной все в порядке, а на обратном пути аж два раза предлагал присесть под предлогом того, что надо еще покурить, и все спрашивал, не больно ли мне. И вот, когда мы курили во второй раз, а ты смотрел и смотрел на меня, такой сногсшибательный, в расстегнутой кожаной куртке на школьный свитер при таком холоде, с идеально уложенной прической (а как я тебе завидовал, ты бы знал!), пахнешь сигаретами и выдыхаешь теплый дым на замерзшие пальцы. В тот момент во мне что-то щелкнуло, и я, тогда к своему ужасу, осознал, что стал в тебя влюбляться. Я тогда за секунду сильно-сильно влюбился в тебя, и… не думаю, что за все это время стал любить тебя меньше, чем любил в тот день. Джон ничего не ответил, только незамедлительно прижался к теплому, согретому красным закатом Полу в поцелуе. Он ощущал такое крышесносное, не поддающееся описанию счастье. Он влюблен в своего лучшего друга, в лучшего человека на планете. Взаимно влюблен. Он-то думал, что такая любовь существует только в тех сказках из пухлого, красиво иллюстрированного томика, зачитанного в детстве до дыр. Что такие сказочные принцы, одним из представителей которых, ясное дело, являлся Пол, предназначены для кого угодно, но не для него, Джона Леннона из Ливерпуля. Он до конца жизни готов был благодарить Пола за то, что он заставил его поверить в любовь. Действительно, волшебный принц из сказки. Прогнал эту ужасную, вселенскую обиду Джона на весь мир, не приложив почти никаких усилий. Он показал Джону, как прекрасен этот мир, и лишь за это Джон пожизненно готов спасать этот прекрасный мир имени Пола Маккартни от всех бед. Никого, никого, он не любил в своей жизни так сильно еще. Теперь навсегда стало хорошо, и причина тому — Пол. Скоро они начнут собирать вещи, чтобы идти домой к Полу, но на полпути их застанет ливень, тот прозрачный и легкий летний ливень, от которого становится так хорошо на душе. Джон достанет из сумки усыпанную крошками скатерть и накроет их обоих от крупных теплых капель. Они будут за руки бежать по опустевшим ливерпульским улицам, счастливо смеясь, смазанно, влажно и почти незаметно целуясь на поворотах, шлепая по маленьким розовато-бежевым лужам на блестящем асфальте. Как будто в мире больше никого никогда и не существовало, кроме них. Джон затормозит перед телефонной будкой и, порывшись в карманах и не найдя там ничего, кроме жеваной жвачки, завернутой в трамвайный билет, жалобно протянет Маккартни ладонь, на которую тот тут же, едва сдерживая улыбку, положит пенни. Джон просияет и завалится в кабинку, набирая номер Мими дабы попросить разрешения на ночевку. И, пока Леннон будет ждать ответа, накручивая телефонный провод на палец (прелестная привычка, так любимая наблюдательным Маккартни!), Пол будет бесконечно влюбленно пялиться на него, осознавая, что вновь чувствует себя по-настоящему дома в этом сером и со смертью мамы потерявшем весь свой шарм городке. Может, прошло уже достаточно времени, чтобы Пол оправился от этого ужасного события и снова сумел воспринимать места, связанные с матерью, без боли… Хотя, кого он обманывает — пока он рядом с Джоном Ленноном он будет чувствовать себя дома абсолютно везде. Это он знает точно.