Порочный круг

      Когда остаётся лишь пепел, есть два выхода: либо вспыхнуть, будто бессмертный феникс, и вновь войти в круговорот жизни и смерти, либо навсегда остаться во льдах вечности. Первое соблазнительнее, но второе безболезненнее. Кто захочет каждый раз переживать свою смерть?       Наверное, только безумцы.       Стена отдаёт холодом даже сквозь плотный плащ. Мороз дерёт лёгкие, на ресницах лежит иней, а на губах — жадный поцелуй.       — Кто бы мог подумать, что ты придёшь раньше назначенного времени.       Тёмные глаза Панталоне опасно сверкают, и, совершенно не сочетаясь с ними, улыбка сияет мягкостью, отчего Дотторе чувствует некий диссонанс, но новый порыв поцелуев мешает сопротивлению, как и нагло втиснутое колено между ног.       — Кто бы мог подумать, что всегда расчётливый Девятый будет таким нетерпеливым, – алые глаза под маской резко сверкают, отчего у Панталоне нервно заходится сердце.       Вот оно.       И чувствует, как пальцы резко сжимают волосы и тянут назад, заставляя запрокинуть голову. И замереть.       Всех Предвестников созвали почтить павшего товарища. И Дотторе понимал, что вне всяких сомнений пересечётся с ним. Но не думал, что это будет так быстро.       Они как птицы из мифов. Сгорают в огне, оставляя за собой лишь холодный пепел, отдаляясь друг от друга. А затем вновь, как заведённые, будто не прочувствовавшие своих ошибок, восстают и вновь ярко горят.       Раздражает.       Но… крайне интригует.       И Дотторе касается поцелуями беззащитной шеи, прикусывая зубами нежную кожу и ловя шумный вздох.       — Ха…       И наконец овладевает этими блёклыми губами, жаждая сделать их ярче и порочнее. И ухмыляется так, что в кровавых глазах ясно читается безумие.       Но он даже рад.       Его резко разворачивают, прижимая к стене, начиная водить ладонями по телу, проникая под плащ, под камзол, к рубашке, через которую уже чувствуется обжигающее тепло даже через ткань перчаток. И Дотторе только подхлёстывает всё безумие стремления. Сбрасывает плащ, будто сдирает с тела свой камзол, а за ним эти глупые перчатки Панталоне, открывая те самые ладони-печи, согревающие даже в такой лютый мороз, позволяя трогать себя везде.       Потому что он вновь сгорает.       — Птичка… – и это старое прозвище, от которого в раздражении скрежечут зубы, а на губах расцветают дьявольские поцелуи.       И тонкие пальцы поддевают кончик маски, открывая налитые кровью яркие глаза, от взгляда которых захватывает дыхание, и Панталоне в наслаждении целует острый подбородок.       Он невероятный.       — Не томи, – Дотторе вынимает из кармана рубашки маленький флакон и выливает на свои пальцы.       Брюки уже на полу.       Восхитительно.       Дотторе касается пальцами колечка мышц и шипит от боли, прикусывая чужую губу.       — Что же ты, Птичка, так резко, – смеются на ухо и захватывают губами мочку, пока длинные пальцы проникают внутрь к остальным.       Пальцы Панталоне горячие, создающие невероятный контраст с вечно холодными пальцами Дотторе. И от того выбивает весь воздух из лёгких, заставляя прочувствовать каждое движение. И только лёгкий смех слышен на ухо.       Снова невероятно раздражает.       Дотторе вслепую тянется за пряжкой ремня, и та щёлкает.       — Кто-то говорил мне о терпении, – и вновь каскад поцелуев.       — Начинай, пока я не ушёл, – усмехается Дотторе, оскаливаясь.       — Ты…       Не успевает договорить Панталоне, как теряет самообладание и, вынув пальцы, разом входит на всю длину. Замирая.       Это ощущение.       Оно преследует его всегда, является во снах, проскакивает вспышками боли и запретного удовольствия. Сквозит желанием.       — Агх… – и лёгкий стон срывается с губ. – Ты тоже помнишь это? – и пальцы пробегают по голой спине, задирая рубашку.       И Дотторе помнит. А хотя так часто желал забыть. Эту жажду.       Он двигает бёдрами навстречу, противясь боли, и ловя в ответ смешок. Провоцирует. И движения тут же начинаются. Глубокие, размеренные, достающие до самых чувствительных мест, заставляющие всё тело пылать в смертельной агонии. И Дотторе опирается лбом о стену, скользя ногтями по её глади. Маска уже почти слетела с лица, а волосы жутко мешаются. Но перед глазами всё расплывается от смеси боли и блаженства, от которого поджимаются пальцы на ногах. Ведь этот придурок умеет трахать.       И как назло новый толчок, выбивающий все мысли подчистую.       А Панталоне смотрит, пожирает глазами худую спину, сжимая пальцы на светлых бёдрах, оставляя следы. И взгляд даже не думает смягчаться, становясь по-настоящему порочным, ведь даже улыбка изменила свой настрой — превратилась в хищную ухмылку.       Прекрасно.       Ощущение, когда под тобой это тело, пьянит хлеще любого алкоголя. Отзывчивое и податливое. Растекающееся, словно мёд, но всё равно колючее, словно мороз, от чего даже больно. Но Панталоне любит эту боль. Это его наркотик.       И он касается пальцами чужих искусанных губ, с которых вылетают лишь тихие проклятья и шумные выдохи. И он чувствует, как острые зубы без сожалений впиваются в кожу и как горячая кровь стекает, падая вниз.       Глаза закатываются в удовольствии, и движения становятся более размашистыми и беспощадными, и наконец…       — Да запечатлятся благородные жертвы на льду и пройдут со страной сквозь времена, – голос Педролино возносится к сводам. – Именем её величества Царицы мы завладеем силой богов…       И зал, заполненный лишь лунным светом и сиянием звёзд. Посреди — длинный белоснежный гроб с золотым крестом, а вокруг него девять Предвестников, склонивших головы в дань уважения покою.       Все серьёзны и безмолвны. Они пришли сюда, чтобы покрыть инеем пристанище павшего.       И лишь двое Предвестников запечатают здесь свою маленькую тайну, выдаваемую лишь мягкой улыбкой на тонких губах и ладонью на чужих ягодицах.       Чтобы снова сгореть.