Сон у Тютчева отождествляется со смертью

      Сон у Тютчева отождествляется со смертью. Сон у Шуры — со спокойствием, тишиной и иллюзией покоя и безопасности, — с той же самой смертью получается.       Вообще-то Тютчева она не любит, да и Фета не особо, Маяковского не читала (правда пыталась), а томик Есенина где-то на полке валяется. С литературой она на «Вы», «Мы», «Они», только не на «Ты». А Кира и того, и этого, и пятого, и десятого читала. Знала, правда, не всё, но читала будто бы всё на свете. А любила и вовсе лишь единицы. Тютчева, например. И Шуру. А Шура – её. На этом и спелись.       Они ведь и правда спелись странно как-то, под рок из колонок, под звонок с урока, под рассказы Киры о Тютчеве, под крики её отца и матери, под щелчок шуриной зажигалки, но спелись. Хотя никто из них не музыкантка: Шура умеет на гитаре играть ровно одну песню, да и ту фальшиво, а Кира за всю жизнь не держала в руках ничего тяжелее ложки (швабра, веник и прочие приблуды семейной рабыни не считаются), так что гитару точно не удержит. Другие инструменты они не признают, да и голоса у обеих нет. Но Шура петь любит жутко, и играть на гитаре одни «батареи» — любит. И Киру — любит. И всё в ней — любит. Даже Тютчева.       Но вот только всех, кто Киру любит, Шура ненавидит. Всех, начиная её родителями, заканчивая собой. Родители у Киры и правда конченые уроды, но вот только Кира просит про них так не говорить, мол, они её так любят, а она выводит, поэтому получает. Типичная позиция жертвы абьюза, — скажет Шура, когда опять будет спрашивать про свежие синяки от ремня, кипятильника или того, что на этот раз попалось в руки Кириным родителям. А Кира опять промолчит, или опять цокнет, или опять скажет, что Шура ничего не понимает. В этом Кира может и права: откуда Шуре знать о проявлении любви к ребёнку через насилие, её ведь родители никогда не любили. Потому и не били. Потому, наверное, Шура сама себя и бьёт, и режет, и царапает — надо же как-то любовь к себе проявлять. Получается правда фигово, ведь она всё равно по шкале ненависти себя на один уровень с Кириными родителями ставит. Но это не страшно. Они заслуживают и она тоже. А вот Кира — нет.       Она вообще всё только самое лучшее заслуживает, но выбрала Шуру. Шуру, с её неровно обрезанными и ужасно покрашенными синими волосами. Шуру, с её матом через каждое слово, с её погрызенными ногтями и вечно мятыми толстовками. Шуру, с её нелюбовью к Тютчеву и кучей-кучей всего. Шура так крепко-накрепко уверена, что когда-то всё это выстрелит и Кира уйдёт. Просто и быстро, а может трудно и медленно, — уйдёт. К кому-то другому, к кому-то лучше и умней, к кому-то, кто Тютчева от Фета отличает за долю секунды. К кому-то, кто не Шура.       И когда Кира её впервые нашла разбитой и рыдающей, сжимающей кулаки от ненависти ко всем и ревности, она обнимала долго-долго и говорила, как любит. Она видела её плачущей много раз, но вот такой – никогда. Шуре тогда было жутко стыдно. Им всего по пятнадцать, она Киру к себе привязывать не имеет право.       Им по пятнадцать и если откинуть лишний драматизм, проживают они вполне типичные жизни: одну бьют и постоянно требуют идеала, а заботу о другой променяли на водку. Но только у одной есть мелкая проблема с синими волосами и пирсингом по всему лицу, а у другой – высокая блондинка с яркой бордовой помадой. У обеих есть неловкий первый поцелуй возле мусорки, и общая чёрная водолазка, и съеденная на двоих шаверма, и крыши многоэтажек, и тупые селфи, и «мы просто лучшие подруги» для всех непосвящённых. И общая кровать в Шуриной комнате (родители Киры Шуру бы к ним за порог не пустили).       Кровать твёрдая и скрипучая, но Кира на ней, как всегда, уснула быстро. А Шуре не спится совсем: она на чужую платину любуется, на сморщенный во сне нос и пышные ресницы. И думает, что Тютчев по всем фронтам проебался.       Он, видимо, никогда с любимой не засыпал.