just call my name (i'm yours to tame)

Прохладный ветерок приятно дует, воздымая кучи листьев в воздух. Это и правда чарующее зрелище, оранжевое солнце сияло в середине неба; Николай допускает, что если бы он был более творческой личностью, он мог бы остановиться и нарисовать лучи красного и коричневого света, которые видит сейчас. Как бы это ни было, его предпочтительная среда не что-то большее, чем литературное исскуство: предоставьте Федору быть одаренным, сладко дергающим пиццикато, эхом разносящимся по дому. Он с восторгом слушает своего резидента-виртуоза, когда тот репетирует в их импровизированной музыкальной комнате, но факт остаётся фактом: даже он сам становится обычным перед лицом- Федора. Он — божий дар, разве нет? Как вовремя. Его рождение, двадцать с чем-то лет назад в этот самый день, должно быть благословение богов. Какие звезды должны были сойтись? Какие божества должны были наблюдать его появление в этом мире, дать ему талант стирать непрекращающееся уродство в нем? Николай слегка посмеивается, привлекая внимание парня, идущего рядом с ним. Забудьте о пейзаже, здесь красота способная состязаться с красотой Афродиты. Он сопротивляется непреодолимому желанию достать фотоаппарат и сделать тысячу снимков лица Федора, хотя вживую он бесконечно красивее. Вместо этого он направляет свое внимание на что-то другое, заставляя себя смотреть прямо перед собой. — Это красиво, не так ли? — Николай показывает на падающие листья, кружащиеся на легкой ветру. Пока они вдвоем идут дальше, листья хрустят под их ботинками. — Да, очень, — подтверждает Федор. — Признаюсь, ты был прав, предложив мне сделать перерыв. — Знаешь, Федя, есть некоторые вещи, которые нужно испытать на собственном опыте! — Он соединяет их мизинцы вместе, не решаясь делать что-то дальше. Федор непостоянен в прикосновениях: иногда он незаметно наклоняется к ним, иногда отдергивается с гримасой отвращения. Сегодня он выглядит довольным тем, что согласился на компромисс Николая — связь, хотя и не подавляющая и не вынужденная. Для них это день безмятежности. Он позволяет себе быть немного более сдержанным, чем обычно, а Федор, в свою очередь, немного мягче — они уравновешивают себя друг с другом, находя утешение во встрече посередине. — Полагаю, ты прав. — На ответную ухмылку Николая он фыркает. — Не нужно быть самодовольным. Во-первых, я никогда не отрицал твоих слов. — Ах, но ты же не веришь мне! Я могу сказать, Федя, не пытайся мне врать. — Чепуха. Так что, может быть, он немного сентиментален. Николай всегда отмечал дни рождения с энтузиазмом школьника, и что-то более глубокое, чем поверхностное волнение, подталкивало его вперед. Разве в чьем-то дне рождения нет чего-то особенного, чего-то святого и небесного? Звезды выстраиваются в ряд, и создается жизнь, уникальное и незаменимое существо. (Что–то настолько прекрасное не должно быть заперто в клетке — что-то настолько прекрасное должно иметь смысл, даже если это то, что он сходит с ума, пытаясь разгадать.) Они оба, конечно, знают, что жалобы Николая на то, что Федор никогда не выходит на улицу, были всего лишь уловкой, чтобы заставить его отдохнуть в свой день рождения. Его выходки из года в год менялись от незаметных до катастрофических, но каждый раз, когда наступает середина ноября, у Николая неизбежно появляется план на день и подарок, который он может предложить. Федор никогда не перестает ублажать его в конце концов. То ли потому, что ему нравится общество Николая, то ли потому, что он просто устал от его непрекращающейся болтовни, он не уверен — он будет считать победой то, что ему удастся заставить Федора вообще отказаться от своей работы. Есть некоторые вещи, которые не предназначены для переосмысления, и мыслительный процесс Федора, как правило, является одним из них. Сколько лет прошло с тех пор, как он сделал первый подарок? Со временем его воспоминания о том дне стали более туманными, но он помнит вот что: он изо всех сил пытался найти что-то ценное для человека (в то время еще мальчика), который держал мир в своих руках, в глазах Николая. В то время им еще предстояло создать надлежащую систему, и поэтому денег все еще было мало; воровство было возможно, но казалось невыразимо неправильным. В тот день Федор, завернутый в одеяла, сидел в слишком большом для него кресле, дрожа от лихорадки, которая всегда появлялась в более холодные месяцы. Николай подумал, что это позор, что ему придется провести свой особенный день больным; Федор странно посмотрел на него и спросил, какое вообще имеет значение, какой сегодня день. Не в силах понять ход его мыслей, Николай умчался, предоставив все, что мог: тарелку тепловатого супа, маленькую чашку воды и поношенный свитер, который уже был ему велик. Он выбегал на улицу, пока не оказывался далеко от мальчика, который обещал ему великие дела, несмотря на то, что не мог позаботиться о себе, пока он больше не мог слышать свои собственные мысли сквозь ветер. Даже тогда он знал, что было жалко бросать свою жизнь ради такого мальчика, как этот, беззаветно посвящать себя кому-то, у кого не было ничего, что могло бы подпитывать его, кроме амбиций и мечтаний о новом мире. …Но он остался. Он остался, хотя и знал, что ни один из существующих Богов не захотел бы наказать его за то, что он бросил больного друга; он остался, хотя и знал, что смерть была такой же вероятной судьбой, как и любая другая. (Почему он остался?) Погруженный в свои мысли, он не осознавал, где находится, пока не ступил на цветочное поле, радуги расцветали во всех направлениях. Это зрелище запечатлелось в его памяти даже сейчас, бесконечное цветение красок, когда его жизнь была наполнена монохромом. Понемногу он срывал различные цветы, заворачивая их в беспорядочный букет с помощью свободного куска бечевки. Это была такая мелочь, но, тем не менее, его молодое «я» настаивало на ее завершении. Пока он работал, с неба упало перо и приземлилось рядом с ним: он поднял глаза, и его губы изогнулись при виде птиц, летящих так высоко. Я могу дать тебе это, Федор обещал ему так давно. Ты мог бы летать вместе с птицами — летать выше их, совершенно не боясь снова оказаться в клетке. Я мог бы сделать тебя ангелом, Николай. Возможно, именно поэтому он остался; отчаянное обещание, данное двумя отчаявшимися детьми, или, может быть, просто птицы, которые придали ему уверенности продолжать идти. Он поднял перо, вставляя его в свой и без того большой букет цветов. Когда послеполуденная жара сменилась прохладным вечерним ветром, ему удалось обменять несколько лишних цветов на рынке на какое-то лекарство. (Позже он вспоминал тот день и удивлялся — его скудной коллекции цветов явно не хватало на лекарства, в которых нуждался Федор. Он задается вопросом, что бы с ними случилось, если бы торговец не захотел пожалеть потерявшегося маленького ребенка; он каждый раз мысленно благодарит его.) В ту ночь они спали, свернувшись калачиком, в кресле, рядом с ними на столе стояла ваза с цветами. Это вызывает ностальгию, вспоминая те дни, когда Николай неохотно позволял Федору встать. Его слабая иммунная система остается, но ясно, что с тех пор все стало значительно лучше. …В других отношениях они этого не сделали. Тогда, до того, как они по–настоящему поняли нюансы способностей Федора, прикосновения были обычным явлением между ними обоими — Николай, от природы цепкий, хорошо сочетался с болезненным Федором, который чаще простужался, чем нет. В настоящее время кончики пальцев к кончикам пальцев — это примерно столько, сколько позволит любой из них: по словам Федора, слишком опасно потенциально потерять его таким образом. (Его предательское сердце хотело бы, чтобы Федор имел в виду это по-другому. Он знает, что это невозможно, но все равно хочет.) И все же, идя бок о бок в уютной тишине, Николай чувствует, что его ободряет что-то неописуемое. В момент спонтанного принятия решения он отрывает их мизинцы друг от друга и завладевает всей холодной рукой Федора, крепко сцепив пальцы. Федор перестает осматривать сцену вокруг них, чтобы взглянуть на него с пассивным выражением лица. …Если он не слышит никаких жалоб, то не видит никаких проблем в том, чтобы продолжать в том же духе. Он не может контролировать, как дрожит его рука, не привыкший к длительному контакту с человеком, с которым он себя связал. — Во всем есть красота, — однажды сказал он Федору. Разве не так легко сойти с ума в мире, наполненном таким количеством захватывающих дух вещей? (Ты не можешь винить меня за то, что я такой, какой я есть, Федя. Разве это не результат твоей красоты, так глубоко запечатлевшейся в моей жизни? Разве ты не знаешь, что ты со мной сделал?) Их соединенные руки — одна из этих прекрасных вещей, символ гармонии и иронии, созидания и разрушения и всего остального, что достигает кульминации в них, Николае Гоголе и Федоре Достоевском. Разве он не претенциозен? Найти символизм в чем-то таком простом… но ничто в них никогда не было простым, будь то акт рукопожатия или традиционное празднование дня рождения. Их нормальность — иллюзия, хотя Николай цепляется за нее со страстным пылом умирающего. Федор жадный, помешанный и эгоистичный, как и он сам, так что, может быть, все в порядке. Может быть, с ними все в порядке. В этом году его подарок– — Не сделать ли нам перерыв? — Было бы хорошо. Они пробираются к скамейке, Федор слегка запыхался. Он хорошо скрывает это, но Николай вдвойне хорош в том, чтобы распознать это. Даже сейчас физические нагрузки даются с трудом, не так ли? — Ты все еще помнишь свой первый день рождения? — резко спрашивает Николай. Федор хихикает. — Если ты имеешь в виду мое рождение, то, боюсь, нет. Первый день рождения, который ты отпраздновал со мной, с другой стороны…» — Не дразни меня, Федя. (Прерывистое дыхание, прерывистое сердцебиение — мастерски замаскированные человеком, который знает только, как действовать.) Николай улыбается. Из своего плаща он достает единственный цветок, аккуратно срезанный у стебля. С момента первого подарка у него было много лет, чтобы поразмыслить над смыслом цветов: отдельный ирис для них двоих стоит столько же, сколько и букет. Конечно, он знает, что это значит. Доверять. Обещания. Вера. (Неужели вы действительно доверитесь ложному богу? — Конечно. Какой у меня еще есть выбор?) Федор принимает радужку с понимающим выражением в глазах, деликатно нюхая ее. Он позволяет Николаю заправить его за ухо без особых претензий, внимательно наблюдая за ним. Он выглядит неземным. Ветер стихает, птицы перестают щебетать. Как будто сама вселенная затаила дыхание, чего-то ожидая. Он медленно убирает руку, но не убирает ее в сторону. Вместо этого он снова берет Федора за руку, держась крепче, чем раньше. Этого все еще недостаточно, все еще слишком мало, чтобы выразить все, что ему нужно сказать. Его слова превращаются в ничто, когда он пытается осознать всю полноту того, чем для него является Федор, пытается выразить это на разговорном языке; вместо этого он прибегает к физическому показу его. Николай оттягивает свой рукав назад и закатывает рукав Федора, пока их запястья тоже не прижимаются друг к другу, кожа к коже. Ему интересно, что Федор думает о его учащенном пульсе. Проходит несколько ударов. Всегда благоговейно, всегда душераздирающе он опускает губы к костяшкам пальцев Федора. Это не более чем царапина, самое мягкое прикосновение, обозначающее скорее чувство, чем смысл. Они отражают друг друга как противоположности. Он будет иррациональным мечтателем; Федор будет расчетливым логиком. Он будет шутом демона Федора; он будет искать смерти там, где Федор ищет бессмертного царствования в качестве Бога. Николай не так глуп, как некоторые могут подумать; он не потерял себя из виду в бездумной преданности, и он знает, что лучше не называть Федора героем. Его бог не очень хороший человек, но он все равно последует за ним. Это то, что Николай пытается сказать одним касанием. Это не вопрос и не ответ — просто утверждение, подтверждение. Достаточно ли этого? Ты понимаешь? Конечно, спрашивать бесполезно. Федор всегда понимает — всегда понимал, задолго до того, как Николай попытался это объяснить. — С днем рождения.