Счастье

      Миели смотрит на прибывших глухо — за стенкой презрения никто не видит ее настоящую. А была ли она настоящая с самого начала? Миели не знает и знать не хочет; она — благородная леди, и этого для счастья достаточно. Ей предречен лучший конец в этой истории.       Женщина осматривается по-хозяйски, ведет за собой маленькую грязную девчонку и льнет к её отцу. Будто она всегда занимала место графини, будто всегда жила бок о бок с настоящими аристократами и сама была дворянкой не хуже. Что за бред!       Миели не понимает. Отец ведь всегда ненавидел, презирал простолюдин, говорил, что достойными являются только такие, как они, дворяне. Миели ненавидела и презирала вслед за ним: одергивала руку к груди, если кто коснется, шипела и плевалась ядом, одаривала холодным взглядом свысока и смеялась над ними, — но чуть меньше меры, так, чтобы прослыть ласковой леди.       Но вот отец приводит в семью чужаков: женщину, запятнанную множеством мужчин, и ее грязную дочурку. Приводит и просит полушепотом, как и раньше, нежным взглядом ласкает черты лица и заглядывает в изумруды глаз. Но слова режут жестоко. Миели никогда бы не смогла принять их в семью. Это же мерзко.       Миели, как всегда, права: девчонка груба и невоспитанна, избалованна и без капли манер. Смотреть на то, как она ест, — уже испытание. На ее ежечасные истерики — и вовсе невозможно. То, как проститутка со своей дочерью неприлично разоряют бюджет, позволяя эгоизму взять над собой верх, — попросту невыносимо и выходит за любые границы допустимого.       Простолюдины всегда останутся таковыми. Миели наигранно тяжко вздыхает, а в душе улыбается: отец скоро эту грязь выбросит. Но время идет, девчонка, которую ей еще и сестрой обязали называть, все больше походит на свою мать и окружает себя мужчинами, ведь красота — единственное, что у нее есть. А отец все ничего не предпринимает. Все так же с любовью смотрит на проститутку, тем же взглядом позже смотря и на неё.       Миели не понимает. Не может. Она ведь так старалась доказать, что гораздо лучше, из кожи вон лезла, как бы в ней удобно ни было, лезла. Лезла на стенку от зависти, протягивала цепкие руки к небесам в надежде схватить звезду. И в итоге получает то же, что и ничего не сделавшая ради этого проститутка.  — Это любовь, — отец поглаживает её по волосам, цвета того же, что и у матери, и шепчет на ухо, чтобы услышала только она. Всем своим видом показывает, что родная его плоть и кровь все еще важна.       Но это ничего не разъясняет. Миели так хочется спросить, но знает: нельзя. Никто не сможет ответить на этот вопрос, но все обязательно косо посмотрят на нее. И вопрос остается неозвученным. А что такое любовь?       Можно любить внешность, власть и деньги, — это всё значит любить себя и собственный комфорт. Миели тоже любит, все признаки подает в сторону Оскара: смущенно отводит взгляд, бросая осторожно взгляды, давит улыбку, приподнимая лишь кончики губ, и засахаривает нежный блеск в глазах. Тот плавится под напором ее лучей и удобно ведётся властной рукой своей сестры. Вот уже готова маленькая герцогиня.       Статус греет карман, помогает ненадолго отвлечься от холода раздумий. Миели податливо отдается мягкому теплу и не думает о том, насколько же, оказывается, отвратительна эта семья. Мерзостью этой пропитана до самого сердца, и лишь на фоне такой же грязи это стало видно.       Миели теряется в счастье, когда читает очередной доклад Бэри и видит результаты её работы; и верная Эмма подливает теплого чая, предлагая план тщательной уборки в поместье. Вывести взъевшуюся грязь стоит времени и сил, но не так сложно. Лишь аккуратные движения кончиками пальцев, к которым привязаны тонкие золотые нити, и полупрозрачная мечта становится явью: на одно пятно стало меньше.       Если на кого-то падает свет, то он откидывает и тень; Миели в этой тени прячет свою драгоценную сестру, прижимая к остывшему трупу её матери.       Кислота на кончике языка — не сглотнуть! — онемевшие сознание и тело. Мысли сбиваются и пульсируют от восторга, когда перед ней предстает такая долгожданная картина: суд, сменяемый плахой. Лезвие блестит и серебрится под солнцем, день ясный, будто тучи сомнения разогнались над домом Росдзент.       Миели, что-то говоря преступнице, плетёт слухи о своей милости, пускает их волной по толпе; а сама шепчет, обжигает ухо ядовитыми проклятиями, излияниями накопившейся внутри тошноты. Но они, по её скупому мнению, совершенно безвкусны и терпки. Нет той сладости и великолепного взрыва чувств, которых она сама себе обещала. Нет осадка удовлетворения. Нет ничего. Просто бесцветная пустота.       Миели нравится. Нравится то, как эта пустота разъедает её изнутри, выпотрашивает остатки души и пронизывает внутренности. И все это не оставляет в ней последней осмысленности, теперь Миели, не слыша стонов умирающего сознания, может спокойно жить среди этих мразей и искренне улыбаться. Вот её счастливый конец, на который она была обречена с самого начала. Счастливы только глупые.