Дача 2

— Твою мать, почему именно в этот момент должно было все пропасть?! — Где положил в прошлый раз, там и ищи! Иван, закатив глаза, едко выругался и глухо хлопнул кулаком по столу, видимо, думая, что сразу после подобного ключи магическим образом синтезируются из скатерти. Увы. Впрочем, ничего удивительного в том, что происходит в квартире мужей нет, ведь зачастую перед важными поездками куда-то многие вещи имеют подлое свойство исчезать или теряться, а порой и вправду растворяться в пространственно-временном континууме, как будто никогда их и не было. — Они всегда лежали на тумбочке, их там нет! — с отчаянием взвыл мужчина, оглядывая гладкую поверхность дерева в сотый раз, пытаясь себя убедить, что не ослеп к своим-то летам, хотя мысля закрадывалась. — Если я сейчас найду их в твоих карманах, Брагинский…, — Людвиг, подпирая плечом дверной косяк, сложил руки на груди, нервно и раздраженно потирая пальцами переносицу. — Успокойся, бодибилдер, сейчас посмотрю ещё раз, — Иван поднял ладони в защитном жесте, уходя в другую комнату с целью порыскать в собственных карманах. Что ж, будет одновременно круто, если он найдет эту чертову связку ключей, но и одновременно печально, ведь его любимый муж начнет упиваться собственной правотой. А он это любил и умел делать. Спустя несколько минут Брагинский, цокнув языком, нащупал в растянутых спортивных штанах прохладный металл ключей. — Вашу мать. — Ты мою мать не трогай! — раздалось из кухни, где Байльшмидт медитативно проверял в сотый раз расписание электрички. Параноик каких ещё поискать, что уж взять-то. Иван тем временем, надев протертые кроссовки, закинул на плечо тяжелую сумку и рюкзак, становясь в коридоре, ожидая, пока супруг соизволит встать. Тот и поднялся, молча проходя в коридор. — Ну и кого мы за яйца тянем? Кто на дорожку сидеть будет? — Брагинский, усмехнувшись, втолкнул Людвига на кухню обратно и усадил на свое колено, не обращая внимание на чужое ворчание. — Ладно. Поехали. Дачный сезон вот-вот начнется.

...

Тёплый ветер, казалось, почти незаметный, обдувал безмятежно-блаженное лицо Брагинского. Давно мужчина не чувствовал себя настолько спокойно и свободно, почти каждый день живя в стрессе и загруженности. Рутина поглотила русского, заставляла делать то, что тот не хочет, и зачастую, шипя под нос слова и фразы, помогающие притупить раздраженность и недовольство, мужчина клялся послать всех к чертовой матери разгребать свою же кучу дерьма самим. Иван чуть тряхнул головой; думать о работе сейчас совсем не хотелось, и он, собственно, не думал, полностью освобождаясь от внутренней тяжести. Сразу по приезде на дачу, предварительно разложив особо нужные вещи, супруги поехали в магазин. Не то чтобы еды в холодильнике не было: мужчины привезли мясо, овощи и даже сыр с ветчиной, да и некоторые продукты всегда были на полке, например, гречка, пшенка, кофе, однако кое-что прикупить все же надо. Педали велосипеда крутились словно сами собой, в ногах не ощущалось тяжести, а извилистая дорога не казалась каким-то препятствием. В голове приятная пустота, тёплая, как ветер, обдувающий шею и плечи мужчины. Хоть он и не любил знойную погоду, однако приятная теплынь, душевность момента заставляла отбросить поглощающее тяжкое нечто, буквально выбросить из жизни. В голове заиграла незамысловатая летняя мелодия. И так на душе мягко и живо стало - благодать. Вдохнув побольше воздуха, Брагинский, чуть расслабив руки, поехал быстрее, оставляя мужа позади. Машин в такое время почти не было, все приехали и, наверняка, уже готовят ужин (в некоторых моментах приходилось проезжать мимо домов, и запах приготовленного шашлыка приятно щекотал нос). Скоро и Иван с Людвигом приедут и приготовят заранее замаринованное мясо, салат (к слову, на участке уже выросла посаженная весной ботва, слегка горькая, отлично подходящая на гарнир; Иван замочит ее в воде и при отжиме неприятная горечь исчезнет, но подробнее об этом в другой раз). От ощущения, что лето вновь проникает в их жилы, душа где-то глубоко внутри трепетала, тянулась к солнечному свету, а глаза старались запечатлеть каждый луч, что играл в светлых волосах обоих, глаза стремились созерцать каждый момент, ведь есть в загадочном лете что-то чарующее. Солнце, ещё не закатившееся за горизонт, мягко освещало небольшой сосновый лес, посреди которого стелилась асфальтированная дорога, по которой и ехали сейчас супруги. Застенчиво выглядывающее между крепкими стволами деревьев светило отдавало последние на сегодня крохи тепла, приятно освещая все вокруг. Красота медных от солнечных лучей крон и каштаново-зелёной листвы завораживала. Хотелось продлить этот момент ещё на немного. Вот виднеется красный кирпичный магазин, скоро придётся остановиться и влиться в привычную обстановку душного мира, полного людей, таких же, как Брагинский. Жара в скором времени пройдёт, и, выйдя на улицу и вздохнув, Иван прикроет веки, вновь почувствует себя живым. Жаль, что дорога слишком коротка для глубокого погружения в себя и свои мысли, однако ощущения свободы и лёгкости хватит ещё на некоторое время. Этого вполне достаточно для душевного покоя и равновесия, по крайней мере, сейчас, для мужчины, освобождённого от бытийной тяжести и скуки.

…

— Людвиг, твою дивизию! Охрипший после долгого дыхания ртом голос мужчины поглотил туман и влажный воздух вечера. Чувствуя как по его бедрам, пояснице и заднице скользят сухие и горячие ладони, Иван лягнул супруга ногой и тихо зашипел, пытаясь найти в себе силы выпрямить хотя бы спину, ведь ту жутко ломило. — Я не успел еще с велика толком слезть, а ты уже меня лапаешь, — за смех русского, который повернулся к Людвигу, он мигом огрёб от последнего, ибо нечего такую пургу нести, словно его прям насилуют. — Люд, не дуйся, — Иван, смягчившись во взгляде и чуть наклонившись, крепко вжался теплыми и сухими губами во влажный от пота лоб немца. — Мы оба мокрые и вот это вот все не для сейчас уж точно, согласись. — Тогда вперед в душ. — Молодость вспомнил? В твои-то седины. Брагинский, вновь улыбаясь, устало поставил велосипеды около дома, с тяжелыми выдохами поднимаясь по деревянной лестнице в дом. Его встретила духота, но, стоит заметить, не ужасная, а вполне терпимая. Отправив Людвига за полотенцами и сменной одеждой, Иван аккуратно поджег специальную спираль от комаров. Тонкая нить сизого дыма начала подниматься над квадратным столом, закручиваясь в замысловатые фигуры, которые отлично было видно при желтом свете лампы. — Без понятия, где мои шорты. Я ведь все взял, даже проверял по несколько раз, — Людвиг, хмуря лоб, пытался отчаянно вспомнить весь алгоритм своих действий, куда и что он складывал. Неужели он и вправду забыл чертовы шорты? — Да и хрен с ними. Наденешь мои, нашел проблему, поглядите, — Иван, хлопнув мужа по спине, взъерошил его светлые и прямые волосы, выводя за плечи из дома и закрывая с громким хлопком дверь. Надо все-таки ее менять, а то замок заедает. Два мужика рослых в доме, а купить и поставить новую никак не могут, стыдоба-то какая. Брагинский, несмотря на то, что с Людвигом они уже приличное количество времени вместе, продолжал поражаться тому, как после какой-то физической нагрузки, будь то велосипед, плавание брасом или жим лежа, в его супруге появлялось только больше энергии, которую он стремился потратить в ходе «биологического обмена генетическим материалом», который почему-то подразумевает всегда, что Иван обязательно скулит от бессилия в подушку, чувствуя внутри глубокие и сильные толчки прекрасного и обрезанного члена Людвига. Безусловно, никто не против, но все-таки это удивляло. После походов в зал Иван хотел посидеть часок в ванной, подумать о вечном, пожаловаться на то, как болят его колени, но не задирать на плечи его супруга собственные ноги, выгибаясь в пояснице, при этом хрипяще просить быть Байльшмидту медленнее или нежнее, ибо им не двадцать-то годков, от такого и ласты склеить можно. А мощи и дури в его муженьке дай боже. — Ты о чем это думаешь, Брагинский? — Людвиг, отвесив крепкой и обделенной загаром заднице Ивана крепкий шлепок, стянул с себя старые шорты, заходя в душевую кабину. — О том, как порой тяжело с тобой жить под одной крышей, свет мой. — Как будто с тобой легче. Не горячо? Байльшмидт направил воду на ступни русского, проверяя воду именно на нем, учитывая его странную чувствительность к температуре. Что ж, в самый раз, значит можно со спокойной душой мыться. Развернув супруга лицом к стене, Людвиг с внутренним наслаждением провел ладонью по его широкой и массивной спине. Обводя пальцами лопатки, немец смывал с чужого тела пот, растирая кожу. — Отец небесный, дай мне сил не задохнуться в этой парилке, — тихо бурчал Иван, при это довольно жмурясь от приятного и даже болезненного скольжения грубой мочалки по его спине и бокам. Это вызывало щекотку, но не такую, чтобы начинать агрессивно размахивать руками под эгидой слабоумия и отваги. — О да, вот здесь… Можно еще? — прикрыв глаза, Иван оперся ладонями о мокрую от воды стенку душа, двигаясь навстречу рукам супруга, которые с силой чесали и массировали мочалкой уставшие и затекшие плечи. Узлы мышц, что больше походили на камень, постепенно под напором сильных касаний расслаблялись, посылая табуны крупных мурашек по телу. Шумно дыша, русский чуть отошел от стены, опираясь спиной о грудь Людвига. Усмехнувшись, Иван закинул назад руку, обхватывая ею шею супругу, притягивая его ближе, чтобы мелкими и нежными поцелуями очертить линию подбородка Байльшмидта. — Пожалуйста… Еле слышно за шумом воды произнёс мужчина, чувствуя, как узловатые и длинные пальцы Людвига мучительно медленно оглаживают низ живота и пах, чуть оттягивая светлые волосы около основания члена. — Продолжишь дразнить, то я скорее погибну здесь от нехватки кислорода, чем от желания кончить, — смеясь, Иван открыто и протяжно выстонал, когда кольцо указательного и большого пальцев сомкнулось вокруг основания плоти, начиная оттягивающе медленно надрачивать. Людвиг, шумно дыша в ухо мужа, очерчивал уздечку члена, специально массируя пальцами красную и крупную головку. Брагинский, конвульсивно сжав ягодицы, повернулся к немцу и, обхватив руками его шею и затылок, толкнулся в его кулак с глухим и тихим стоном. Он тяжело дышал, вдавливал пальцы в бледную кожу на плечах Байльшмидта, оставлял укусы на мочках его ушей и толкался, двигался медленно и размеренно, смакуя каждую фрикцию, задыхаясь от нехватки воздуха в этой липкой духоте и влажности. — Сука, сейчас… — Прошептал сквозь зубы Брагинский, развязно скользя языком по влажной от воды щеке мужа, оставляя на его виске горячий и ласковый поцелуй, тут же прихватывая зубами кончик его носа, смеясь и в тихой судороге изливаясь в ладонь Людвига. Последний, гортанно простонав, что-то тихо и неразборчиво шептал в тонкие губы Брагинского, продолжая надрачивать все еще твердый член, словно стараясь выдоить каждую каплю. Почувствовав, как обмякает в его руках супруг, Байльшмидт смыл с пальцев сперму, через некоторое время тяжелого дыхания начиная намыливать торс русского. — О нет, ты безжалостно смыл в слив моих детей… Получив звонкий подзатыльник, русский прищуренно, будто сытый кот, оглядел супруга, прижимая его к себе и чувствуя, как его плоть потирается о чужую, мягко и спокойно скользя. Умиротворение. Вот, что чувствовал каждый из них в этот момент. В целом, неплохое завершение этого до ужаса душного и жаркого дня. — Наконец-то чувствую себя человеком, — произнес Людвиг, ощущая уже после душа приятную прохладу улицы. Запрокинув голову, он устремил взгляд в бесконечно синее и глубокое небо, начиная по привычке считать самые яркие звезды. — Комары сожрут тебя раньше, чем твоя паранойя или я. Мигом в дом. — Поставь чайник!

…

— Ну что, доставай молоко. День не задался с самого утра. Двое мужиков решили выяснить отношения спозаранку, не заботясь ни о чьих чувствах, в целом не заботясь ни о ком. "Огромное спасибо нашим дорогим соседям, не поделившим что-то там, блять, просто спасибо от чистого сердца» - негодование Брагинского не стало чем-то удивительным для Людвига, хотя, согласитесь, прерывать сон таким бездарным способом то ещё кощунство. Материть последними словами этих скупердяев было заманчиво, но бесполезно. Попивая кофе, Иван подумал, что не доброе утро означает добрый день, однако позже выяснилось, что он ошибся. Примерно к пяти часам вечера начался дождь. Русский, предварительно обрадовавшись, предположил, что он будет идти недолго, чисто символически, так сказать, показать, что он существует (ибо дождя не было примерно месяц, а это ой как накладно для некоторых вещей, например огород и цветы приходилось поливать вручную, самим пытаясь не иссохнуть), но и он тут просчитался. Стало лить дай боже, что неплохо, однако Брагинскому все же хотелось спокойно прокатиться вечерком после ужина свои добрые двенадцать километров, а льёт уже порядка двух - двух с половиной часов. Но ни добротного ужина, ни катания мужчина не получил. Вообще, в дождь хотелось лишь спать, по крайней мере, уж точно не придумывать идеи креативного ужина, хотя что, собственно, ещё делать? Есть супругам особо не хотелось: обед выдался более чем плотный, а энергию девать почти некуда. Покурив на крыльце, Брагинский вошёл в дом. Байльшмидт доставал позавчерашний хлеб и молоко, до конца не понимая, что хочет с этим сделать муж. А ответ очень прост: что может быть лучше сладкого хлеба с чаем в дождливый, мерзлявый вечер? Вот Иван думал, что ничего. Такой хлеб русскому готовила ещё его мама (к слову, на этой же даче). Маленький Брагинский очень любит такое необычное угощение и с удовольствием уплетал его, не дождавшись его остывания, и из-за своей нетерпеливости часто обжигал язык. Русский давно не ел чудо-хлеб и, засматриваясь на ливень, захотел отведать похожую на сахарную булку лакомство. Буквально через пару минут на столе лежали горячие сочные «пышки». — Значит, ты любил хлеб с молоком и сахаром? Байльшмидт с подозрением посмотрел на только что приготовленную своеобразную выпечку. Ничего похоже он не ел, ни в Германии, ни, что удивительно, в России. — Ага, — русский откровенно не понимал такое удивление со стороны супруга. Да хлеб с молоком и сахаром, да это вкусно и просто, что ещё надо? — И ты это сейчас приготовил. — Ну как видишь. Под дождливую погоду такая сладость оказалась очень даже кстати. Несмотря на свой неприглядный вид, вкус приятно удивил немца, а с чаем особенно. После такого ещё больше хотелось спать: ты сытый, довольный, дождь не перестает лить. Самое время пойти в уютную кровать, устроиться так, чтобы было максимально комфортно и уснуть, слушая приятный стук капель о крышу, землю, лестницу. Мужчины, ни в чем себе не отказывая, решили именно так и поступить - просто пойти и поспать, ибо можно себе позволить небольшую, ленивую прихоть в такой мерзлявый и прохладный вечер, наполненный душевностью и теплом.

…

Сильный ветер, дующий прямо в лицо, заставлял щурить влажные глаза, чуть ежится от непривычного холодка, ощущение не из самых приятных, но, тем не менее, катиться со спуска было неплохим развлечением, пусть и недолгим. К глубокому огорчению, мешающих машин было как-то чересчур много, что удивительно, ибо обычно за всю дорогу встречалось пять-семь автомобилей, а сейчас, преодолев половину пути, супруги пропустили уже порядка девяти. И что, что выехали мужчины пораньше в пятницу вечером, когда люди, такие же заядлые дачники как Иван, приезжают к себе на участок? Мужей раздражало постоянное появление машин на дороге (ни расслабиться, ни понаслаждаться, беспредел, не иначе). Был единственный положительный момент в этом во всем: насладиться природой вокруг удалось почти что в полной мере, чем обычно; ехать приходилось медленнее обычного и времени на рассмотрение ландшафтов стало больше, при этом наслаждения от ментального слияния с природой ничуть не убавилось. Проезжая любимый колодец, мужчины заметили двух девчушек и, скорее всего, их мать. Одна из девушек с удрученным видом шла по песочной дорожке, таща велосипед за собой, а ее родные стояли поодаль и о чем-то разговаривали, глядя на приближающуюся фигуру. — Люд, может остановимся и спросим, что случилось-то? Мало ли чего, — немец коротко кивнул и стал останавливаться, подъезжая к обочине. «Скорее всего, - думал он, - цепь слетела». Хоть Байльшмидт и не был специалистом в области велосипедов, но детство у него все же было, поэтому примитивные поломки тот починить умел (да и неудобно как-то: взрослый мужик, да делать руками ничего не умеет, стыд и позор). — Ну пошли, чего встал. Отъехали мужчины недалеко, поэтому уже через пару минут увидели тот самый перевернутый велосипед и сосредоточенную женщину, которая пыталась вставить цепь на место. Людвиг вздохнул. Цепь - так себе проблема, одна из самых часто случаемых и легких, так что починка не займет и пяти минут. — Здравствуйте, помощь нужна? — Брагинский бодрой походкой подошел к девушкам и упер руки в боки, поставив свой велосипед на подножку, после чего так поступил и немец. Неловко переглянувшись, девчушки посмотрели на супругов и бросили слегка вопрошающее «здравствуйте», на что мужчины приветливо кивнули. Женщина, оторвавшись от попыток поставить несчастную цепь на место, глубоко вздохнула: — Ох, если вам не сложно, конечно, — она, улыбнувшись, медленно отошла чуть в сторону, вытирая руки о кусочек ткани, а на ее место присел Байльшмидт. — Работа, как видите, грязная. — Цепь у вас конечно, сухая, от того и соскальзывает, наверное, часто, — ее и вправду давно не смазывали, что было видно буквально сразу. Немец, немного подергав цепь, принялся вправлять железную конструкцию. Работенка и впрямь немного пыльная, однако ничего такого в этом нет; грязь смоется, а результат останется. — Да кто бы нам эту железку помог смазать, у нас вон, одни, так сказать, леди, — слегка посмеялась женщина, посмотрев на хихикающих девушек. Немец покопался совсем не долго, дело заняло две минутки. Иван в это время невольно рассматривал другие велосипеды на наличие мелких поломок. В целом, ничего такого он не заметил: обычные, рабочие велики, да, не новейшие, но видно, что хорошие. Единственное, что приметил мужчина - небольшое смещение руля вниз на одном, самом, кажется, большом из них. Ну Иван, конечно, рули не вправлял, однако сложным это не казалось. — Ну вот и все, собственно, готово, — тихо кряхтя, немец встал, опираясь о колени. Прокрутив педали вперед и убедившись в исправности цепи, Байльшмидт довольно хмыкнул. — Спасибо вам большое, без вас мы бы еще долго здесь возились, — одна из девчушек рассматривала свой велик, приподнимая уголки губ. — Да ладно вам, не такая уж и грязная работа. Тем более, грех не помочь таким очаровательным дамам, — Байльшмидт уже взялся за сидушку и хотел прощаться, но супруг его остановил. — У вас еще немного смещен руль, могу я его, скажем так, вправить? — подходя к синему велосипеду, спросил русский, и после молчаливого согласия одним движением подтянул железное основание. Такой быстрой починке, признаться, удивились не только девушки, но и сам Иван. — Что ж… Думаю, готово, — улыбнулся мужчина, нарочито проводя ладонью по лбу. — Все же рекомендую затянуть руль для надежности и смазать цепь. Получив своеобразные наставления, женская компания кивнула и, поблагодарив мужчин еще раз, забралась на велосипеды и уехала, начиная что-то бурно обсуждать между собой. — Вот какие мы с тобой молодцы, а, Люд, — приобняв мужа за плечи, довольно вздохнул Иван. — И не говори. Главное все остались довольными и в хорошем настроении, по крайней мере, в ближайшие часа два точно.

…

Утро выдалось действительно знойным, если не сказать удушающе жарким. Казалось, что тело вот-вот прилипнет с насквозь мокрым простыням. Спину ломило от неудобной позы, подушка неприятно врезалась в шею. Хотелось провалиться, либо же просто исчезнуть, но рука Людвига, что упала его супругу на нос, попросту не дала раствориться в своих упаднических мыслях оному. Прекрасно. Тяжело вздохнув и приоткрыв заспанные, практически красные от недосыпа глаза, Брагинский примерно минуту попросту смотрел в потолок. Очевидно, что ему нужно было собрать себя в кучу, найти смысл жить эту жизнь и настроить планы на их с мужем сахарное будущее. Это сопровождалось кряхтением, проклятиями и хрустом костей позвоночника, локтей и шеи. — Сегодня какой-то праздник? Ты проснулся раньше меня, — низкий голос утонул в мягкой подушке, которую невольно подмял под себя немец. Еще не до конца проснувшись, он ощупал пальцами рельеф лица супруга и, переместив ладонь на его грудь, замер, размеренно дыша. — Какого хрена я чувствую себя на Экваторе? Мы же, блять, на севере сейчас. — Не выражайся с утра пораньше, господин правильность. Прошлое лето ни о чем не сказало? — Иван, приподнявшись, оперся рукой о поясницу Байльшмидта, не упуская возможность полапать его за крепкую задницу, — Скоро будем танцевать с бубном, лишь бы снизошел до нас дождь. — Ты предлагаешь поехать в Дмитров на электричке? Заворочавшись, Людвиг все-таки поднялся, пытаясь размять затекшие плечи. Идея ехать в старой элке, набитой потными и такими же недовольными людьми, пускай и с кондиционером, не прельщала вообще. Байльшмидт, широко зевая, разблокировал телефон. Десять часов утра. Как он мог спать так долго, неужели вчера настолько сильно устал? Что ж, если учитывать то, что они с Иваном неожиданно почувствовали, что у обоих либидо на высоте, решив оприходовать каждую поверхность в этом доме, то ничего удивительного не было. У Людвига до сих пор остались засосы на внутренней стороне бедра и шее. А еще немного тянуло поясницу. — Можем раскошелиться и взять такси. Ехать отсюда минут двадцать, не более. — Господи, Брагинский. Так говоришь, словно у нас нет денег на гребаное такси. — Если мы дальше так будем продолжать, то вся зарплата уйдет на гандоны, мясо и мазь для суставов. После твоих выходок у меня все скрипит. Как люди в планке стоят по 10 минут? — Во-первых, у нас вообще-то есть машина. Во-вторых, ты хочешь сказать, что я - бревно? — О, да ты не мог даже на ноги встать, не то чтобы свести их вместе! — Не переоценивай себя, придурок. На себя бы посмотрел: лежишь в экзистенциальном кризисе после оргазма и того, как просил вставить тебе поглубже. Людвиг, уже завязывая на поясе серые шорты, вытянулся и тяжело выдохнул, разминая спину и плечи. Он ласково приподнял уголки губ, помогая супругу встать с постели. Тот ещё что-то ворчал на последние слова немца, но, бросив эту затею, поплелся на кухню. Сегодня у них насыщенный день.