И видит ночь в моих глазах, всего лишь боль, всего лишь страх

Кир плачет. Плачет постоянно. Все чаще в последнее время. И если раньше вместо слез предпочитал сворачиваться калачиком на своей большой мягкой кровати и пытаться уснуть, в надеждах и мечтах что все наладится, сейчас он просто откровенно плачет. И самое главное не важно где, не важно от чего. Плачет, плачет, плачет. Любое неудобство или отказ в его сторону как тут же слышны тихие всхлипы и жалобный скулёж. Они, в последнее время стали все чаще гулять с Сережей. И его просто откровенно удивлял новый вид поведения своего друга. Казалось бы, на стримах огрызается, ругается матом так, что уши вянут. А сейчас навзрыд рыдает из за того, что Акума ответил ему чуть грубее, чем обычно. А когда он плачет при Сереже, он еще и извиняется. Не жалкое ли зрелище? Конечно жалкое, у Акумы сердце разрывается когда видит его в таком состоянии, пытается всячески успокоить, утешить, а он все плачет и извиняется, утерая слезы тыльной стороной ладони. Кажется, акума взорвется вот-вот. У кира вид измотанный, усталый вечно. Не спит совсем, видно это. А при встречах акума все чаще замечает одну интересную деталь: Кир пытается все больше как бы «невзначай» касатся Сереги, пытается, как бы, случайно при ходьбе трепетно потрогать его руку, в надежде, что акума, все таки, не глупый, догадается, что киру тепло нужно, киру он нужен, что за руку возьмет и переплетет длинные татуированные пальцы со своими, фарфоровыми, холодными, и в глаза ему посмотрит, скажет, что на все для него готов, а Курсед опять расплачется, контрастируя с холодной погодой и горячими, солеными слезами, что струйками по щекам бегут одна за другой, а потом они домой пойдут, слезными обещаниями делясь, что навсегда вместе, что любят друг друга, как никто из них никого никогда не любил. Вот все, о чем кир мечтает, все что ему надо для того, что бы стать счастливым. Ему не надо ни денег, ни той славы, что имеет сейчас, ни разбана на твиче, что месяцами ждет. А Акума не понимает Не понимает, что Курсед выгорит да загнется без него совсем, что не вывезет, и начнет что то похуже с собой делать, чем алкоголь обычный. Начнет совсем себя губить, и загубит в конечном итоге, своими руками. И плевать он на всех хотел, ему только он нужен. У курседа в галлерее его фотографии, в избранных в телеграмме его голосовые, грустные и веселые, пьяные и сонные голосовые. В заметках тысячи признаний и стихов акуме, о том, какой он прекрасный. А акума то не знает об этом. И вот, снова зовет гулять курседа зная, что ему придется опять смотреть на заплаканные красные глаза, в которых уже давно полопались капилляры. Кажется, можно по пальцам одной руки посчитать все разы, когда они гуляли за последний месяц, и курсед не проронил ни одной слезы. Кир собирается быстро, у него руки трясутся и ладошки потеют, так всегда бывает, когда дело касается акумы. Он проспал их прогулку, а Сережа уже написывает ему в телеграмме по десять сообщений в минуту. А сплитовый опять плачет, волнение накатывает и чуство вины, что опять Акуме неудобства доставляет, и что, наверное, он его на дно тянет, и что, если бы он с ним не познакомился, то у Сережи, может быть, все хорошо бы было, а если и не хорошо, то наверное, чуточку лучше, чум с ним. Ложь. Ложь ложь ложь. Курсед Сережу из самой грязи вытаскивает всегда, он для него, как бы, пример для подражания был, его опора и поддержка, и что же делать, когда эта опора на глазах рассыпается, не вывозит уже, на пределе он, изнутри кричит, что помощь нужна, всем своим видом кричит, что скоро взорвется, как сверхновая. И, если быть честным, у него были такие мысли. Ведь если он не нужен никому, никто его всерьез не воспринимает, почему бы ему не облегчить свои страдания? А потом своим мыслям усмехается, ведь всегда этих суицидников ненавидел, слабыми их считал, а сейчас сам на полном серьезе воспринимает это как один из вариантов. Как же он все таки глубоко сам себя закопал. Ненавидит себя, а Сережу любит, любит всем сердцем, глазами, мозгом, всеми нервными окончаниями. Если бы была возможность свою жизнь отдать, что бы у Сережки все хорошо было, и со здоровьем, и с менталкой, он бы не задумываясь это сделал. Вылетает из подъезда пулей, садится в свой новый, матовый мустанг, о котором мечтает не один миллион человек, а достался он Киру, но, не суть сейчас важно. Разгоняется под 200 км, соовсем не смотрит на спидометр, лишь бы успеть к нему в объятья, в его теплые руки и звонкий смех. При этих мыслях улыбка сама сквозь слезы рвется, мечтает как дурак, что может, когда то обретет с ним счастье. И решенье принимает, что как только его увидит, все ему скажет, все выскажет. Все что в себе держал. *** Бежит к месту встречи, снег больно во лицу бьет, а мороз щеки режет. Бежит, спотыкается, и снова плачет. Слезы будто лезвие ощущаются. А он бежит сломив голову к тому, кто его счастливым делает, а он его - самым несчастным. Видит его, и еще сильнее разгоняется, и сзади подбегает и за плечи берет, к себе разворачивает быстро, а что говорить не знает. Слишком быстро все случилось. Из головы все мысли пропали. И тут вспоминает, что себе обещал, что все скажет ему, скажет все, что в голове тугим узлом завязывалось, тяжелым камнем лежало. И вот, сейчас скажет, сейчас, сейчас, на счет три. Дает себе еще немного времени, что бы решится, еще, и еще немного. Ну вот, сейчас, еще до десяти досчитаю и скажу ему. А что скажу? Что люблю? Да, это и скажет. - Серега я короче…. Ну это.. я хотел сказать тебе, что.. нет.. я долго хотел сказать тебе что.. ну что я.. я.. я тебя… И трясется весь, глаза бегают, смотрят и изучают все, что угодно, только не его глаза, потому что страшно. Страшно, что посмотрит туда сейчас, и увидит злость, насмешку, непонимание, ненависть. А вдруг смотрит нечаянно, мимолетом, и видит лишь нежность, трепетность, видит, как тот слушает внимательно что тот хотел сказать, даже если он тот запинается, как маленькая девочка, даже если снова чуть ли не плачет, а нет, снова плачет, даже если тот сейчас от волнения умрет просто. И это уверенности поддает мимолетной - Люблю тебя я! И сам своим словам удивляется, сказал это громко и быстро, что бы не мучатся, а сейчас будто не дышит совсем, и реакции Акумы ждет. Смотрит внимательно, а Сережа в объятия бросается, и гладит по спине медленно и нежно, словно невесомо. А тот не дышит все еще, непонимает. И что же это значит? Обнимает, потому что тоже любит? Или обнимает в качестве извинений, потому что не любит его, в последний раз обнимает? Страшно, очень страшно. Ждет что Сережа скажет. И не вывозит, плачет, нет, не плачет, просто разрывается от слез. Кажется, сейчас в них захлебнется, и на объятия отвечает, сжимая Акуму, как шанс на лучшую жизнь, и плевать ему, что он эгоист и лицемер, что недавно говорил, что Сережу вниз тянет, и что это все ошибка. А акума отстраняется быстро, как только слышит, что старший плачет так, как будто сейчас умрет и в последний раз воздухом дышит и чужие руки на себе ощущает. - Ты самый лучший в мире, хочешь назову то, чего у других нет, и почему я тебя люблю? Что? Люблю? Значит, всё-таки любит Курсед быстро кивает, и гладит большим пвльцем по ладони Акумы, которой он за его лицо держится, и слушает с заинтересованностью и вниманием - Глаза! Да, глаза. У тебя самые красивые глаза в мире, нет, во вселенной. Да, во всей вселенной! И слезы, самые сладкие из всех. И руки, хоть и холодные, но очень, очень красивые.. Говорит это и выцеловывает дорожку из поцелуев на руке старшего, а тот весь красный стоит, и смеется сквозь слезы. - А еще волосы, очень мягкие, и губы.. И хватило еще одной секунды, что бы сократить расстояние между ними. Губы сминает и нижнию прикусывает и оттягивает немного, а потом смеется, потому что понимает, что кир совсем целоватся не умеет, и за руку его берет, и в глаза смотрит, сквозь его густые волосы можно было видеть искреннее счастье и, у него, как будто гора с плеч. И смеются, а потом идут домой, слезными обещаниями делясь, что навсегда вместе, что любят друг друга, как никто из них никого никогда не любил. Как курсед и хотел. Все налаживается