Ветра укажут путь

Он жил уже очень давно. Всё быстротечно и он знал об этом, знал по себе. Время буйным ветром словно проносилось сквозь него, сметая старое и устанавливая новое. Менялись дороги, леса, горы, поля, правила, люди. Не менялся лишь он. Он знал, что так будет и ни о чём не жалел. Отдав жителям Мондштада правление в их руки, сделав свободными, сам лишь изредка наблюдал, проводя больше времени в странствиях и длинных спячках. Ведь так было проще. Ведь так было не больно. Всё также, неизменно, смотрел циановыми глазами на этих гордых, свободолюбивых созданий, которые любят любить и любят страдать от своей же любви. Вот людей и правда можно назвать живыми, ведь они знают, что смертны, и за столь малый, отведённый для них час им нужно столько всего успеть. Ему же спешить не надо. Многие люди, которых он знал, которых любил, уже канули в лету в его воспоминаниях. Говорят, у архонтов безупречная память — но это далеко не так. Красноволосый рыцарь, от которого идёт род Рагнвиндров, наследник ещё не испятнанного проступками потомков клана аристократов Лоуренсов, прекрасная Амос, храбро павшая в бою и безымянный бард, лик которого архонт носит по сей день: их всех он помнит лишь отчасти, но те крупицы, что всё же не были безнадёжно унесены временем, он хранит глубоко у себя под венами. Не в сердце – у элементаля настоящего нет, да и то, что было вместо него, бессовестно украли, так что хранить там что-то настолько ценное было бы не разумно. На самом деле он никогда не хотел становиться архонтом. Но эта участь постигла его, а перекладывать столь тяжёлое бремя на кого-то другого он не посмел. По правде, ему тяжело, тяжело до безумия. И больно, очень больно. Но он никогда никому не расскажет, никому не признается. Но боль сильнее той, что он испытывает от вечной жизни – это боль за его людей, права на которых он утратил ещё давно, но всё равно любил до безумия. И он готов отдать всё, чтобы искры из очей не его народа никогда не пропали.

***

Крики толпы оглушали. Куча лиц сливались в непонятную массу и перед глазами уже плыло от яркого света, но она должна выстоять. Она же не хочет разочаровать людей, собравшихся тут? — Барбара, я люблю тебя!! Тут слишком шумно. — Барбара, ты лучшая!! Я так заработалась. — Дай мне автограф! Хочу домой. — Спой для нас ещё!! Хочу домой. — Я тоже хочу стать айдолом, это же так легко, замолвишь за меня словечко? Хочу домой. Барбара любила людей. Любила их улыбки, радость на их лицах. Любила она и свою работу, упорно трудились, дарила людям радость, выступая айдолом от лица церкви. Но она так устала. Хотя пусть уж лучше она будет валиться с ног, чем какой-то человек придёт домой расстроенным, потому что не получил подпись или персональное письмо. Ведь айдол должна дарить людям радость, ради Барбатоса, ради монштадцев, ради сестры. Спустя пару часов это закончилось. Обычно на общение с фанатами требовалось больше времени, но тучи начали сгущаться, как на дождь, поэтому отстоять очередь, не боясь перспективы промокнуть, остались только самые преданные. День был очень длинный и ей срочно нужно было взбодриться, но перчёный напиток, который обычно заставлял девушку чувствовать себя хоть немного лучше, как на зло закончился. Когда последний человек ушёл домой счастливый с заветной бумажечкой, временная сцена была уже наполовину разобранна. Барбара протёрла глаза и медленным шагом пошла в сторону города. Девушка остановилась лишь у фонтана на главной площади. Из-за пасмурной погоды всё казалось таким унылым, пусть промозглый ветер и не продувал кости, но по коже всё равно проходил мороз из-за всеобщей атмосферы. Ведомая непонятным порывом, Барбара как можно ближе подошла к воде, поднеся руку. Её родная стихия тут же отозвалась и, хоть девушка и не была мастером, маленькие капельки всё же закружились в резвом танце вокруг ладоней, но, спустя минуту, упали обратно. Сил не было даже на это. Медленно сев на бортик фонтана, девушка закрыла глаза, подставив лицо лёгким ветрам летней ночи. Мысли путались, тело ощущалось каким-то свинцовым, делать не хотелось абсолютно ничего. – О, Барбатос, верно ли я поступаю? Делаю ли я людей счастливее? Буду ли я счастлива от этого сама? – Барбара сказала это тихо, не как при молитве. Это были больше как слова отчаяния и девушка даже не надеялась, что они дойдут до бога. Горечь безысходности медленно пожирала юную душу, и эта самая душа понятия не имела, как с этим справляться. Не известно, сколько времени прошло – час, два, а, может, минута, но сквозь, казалось бы, беспросветную тьму в мыслях Барбары пробились спокойные шаги. Они были похожи на шелест листьев от лёгкого дуновения ветра и, пусть они появились, будто из ниоткуда, только успокаивали, словно так и должно быть, словно этот человек был тут всё время. Барбара медленно подняла голову. Перед собой она узрела паренька, одежда которого выдавала в нём барда, с зелёным беретом и таким же плащом. Иссиня чёрные волосы были в основном короткими, лишь две передние пряди были заплетены в косички и будто светились мягкой бирюзой. Глаза юноши были такими глубокими, будто он повидал весь мир ещё во время его основания: в циановых омутах скрывались за предрассветной дымкой сосны и неслись буйным потоком волны горных рек. Эти глаза совсем не подходили под почти что детскую внешность парня. – У вас всё в порядке, юная леди? Разве сейчас подходящая погода для прогулки, к тому же, в столь поздний час? – юноша не выглядел галантным или учтивым, но нежный голос и спокойная манера речи будто бы на подсознательном уровне вызывали доверие и тянули к себе. – Нет, нет, что вы, не стоит обо мне беспокоиться, я в полном порядке! – Барбара быстро замахала ладонями в заверительном жесте, но даже это движение у молодого айдола получилось вялым. – Конечно, Вы можете мне ничего не рассказывать, но вам тяжело, я это вижу. На самом деле, я повидал в этом мире очень много всего, – на секунду Барбаре показалось, будто бы в глазах юноши что-то блеснуло, но это пропало так же мгновенно, как и появилось, так что девушка решила, что это могло почудиться ей от усталости, – гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Всё же я странствующий бард, звёздное небо – моя крыша, а трава моя кровать, но дело не в этом. Пусть я и из Монда, но ты вряд-ли ещё раз меня встретишь, – бард сделал небольшую паузу, подняв глаза к звёздам. – И, знаешь ли, иногда поделиться своими проблемами с незнакомцем бывает в сто раз проще, чем с самым близким человеком. Барбаре на секунду показалось, будто время остановилось. Бард вновь смотрел на неё со спокойной улыбкой, и она казалась такой родной и нежной, такой правильной в этот момент, что всё в этом мире вдруг стало неважным. Рядом с этим странным парнем Барбара чувствовала себя так тепло, будто в объятиях матери, которых ей так не хватало с самого детства. Слёзы сами потекли из глаз и девушка даже не пыталась их контролировать, лишь прикрыла лицо маленькими ладошками и старалась быть как можно тише, что бы не потревожить спящий город. Бард спокойно поглаживал её спину и всё так же нежно улыбаясь, давая ей такое необходимое время. Барбара рассказала ему всё – о маме с отцом которые развелись и как девочка винила себя в этом, о сестре, с которой так хотела сблизиться, но считала, что будет порочить её благородный свет своим присутствием, о службе в соборе, где она часто берет на себя слишком много, о выступлениях в качестве айдола, после которых она особенно устаёт и о сомнениях, которые терзают её с самого начала её пути, не давая дышать полной грудью, сдавливая терньями, не давая жить нормальной жизнью. Всё время бард сидел неподвижно и всё внимательно слушал, ни разу не отводя взгляд от девушки и продолжая спокойно улыбаться. – Знаете, мне сейчас должно быть стыдно, что я обременяю совершенно чужого мне человека своими проблемами, я же монахиня, всё должно быть наоборот, но мне, почему-то, так спокойно на душе... Я и правда ужасный человек, – голос говорящей всё затихал и затихал, а конец предложения был сказан почти шёпотом. Барбара смотрела на свои руки, сложенные на коленях, не в силах поднять взгляд. На какое-то время в воздухе повисла тишина, спокойная и такая необходимая, как глоток воды после душного дня на улице. Через некоторое время она была прервана бардом, он говорил тише чем раньше, даже как-то грустно, но с всё той же улыбкой на лице. — Как я уже и говорил, я повидал очень много, ведь я путешествую, да и вообще живу дольше, чем кажется, — Барбара всё же взглянула на барда, но узнала его не сразу. Сейчас, при свете луны, что кое-как пробился сквозь тучи, от него исходила аура не человека. Сама природа будто бы поклонялись ему, деревья легонько скрипели, склоняясь, будто бы в поклоне, ветер бережно развивал косы, которые, в этой уютной темноте, будто бы светились. В глазах же плескался мир. — Изначально мне была предначертана вовсе иная судьба, и все как один твердили что кто-кто, а уж я избежать её не смогу. Но я смог. Это стоило мне многого и, на самом деле, я совершил множество ошибок, из-за которых пострадали люди. Но если бы мне предоставилась возможность, я не стал бы ничего менять. Этот выбор сделал меня таким, каким я хотел быть, сделал людей, зависимых от меня до этого, самостоятельными и я очень счастлив, что то, что было, вылилось в такой исход. Иногда бывает так больно вспоминать свои ошибки, но стоит лишь взглянуть, что из этой горечи проросло, то вся боль исчезает, — и вновь тишина, прерываемая лишь цикадами где-то вдалеке. — Я не лучший пример для подражания. Нет, даже не так, я ужасный пример для подражания, но.. Но мы все — дети ветров, свободных и не постоянных, вольных от оков, а значит, что никто нас не сможет сдержать ни от верных решений, ни от ошибок. Я не хочу говорить тебе "слушать своё сердце", ведь оно часто врёт. Вместо этого, я скажу — следуй за ветром и он всегда укажет тебе путь. Звёзды в тот момент засияли ярче. Месяц манил своим серпом, выделяясь на небесном полотне и девушка подняла к свету лицо, закрыв глаза. А когда повернулась обратно к барду, чтобы поблагодарить и спросить хотя бы его имя — никого уже не было. Лишь маленький листочек в нежном летнем танце кружился по ветру вниз. — Спасибо, — это слово уже никто не услышит. Никто, кроме странноватого паренька, сидящего на руках статуи Барбатоса и нежно улыбающегося.

***

Он жил уже очень давно. Всё быстротечно и он знал об этом, знал по себе. Время буйным ветром словно проносилось сквозь него, сметая старое и устанавливая новое. Менялись дороги, леса, горы, поля, правила, люди. Не менялся лишь он. Не менялся лишь он.