Мы

Егор думает, что Клава в его квартире — очень даже прикольно, и пусть они даже не вместе, — это ведь необязательно сейчас, да? Егору нравится возвращаться домой — не просто в квартиру, это даже звучит хуёво, максимально, — а именно домой — потому что есть Клава. Егору, вообще, и жизнь в целом понравилась, — какая разница, трахаешь ты человека или просто любишь, — он у тебя дома сидит, заполняет этакое пространство, выделенное специально для одиночества, — и это приятно, классно, чистый кайф, — как там блять сейчас говорит молодёжь? Он иногда даже удивляется: не хочется писать депрешн треки и беспощадно доводить маленьких девочек ночами напролёт; наоборот, появляется желание такое, безумное — заорать о чём-то великом. Не о любви, — слишком рано, да и глупо, неправда всё-таки, — может, даже и не в этом дело. Егор окрылённый, — он это понимает, и ему нравится. Он типа.. счастлив. Это так просто и незамысловато, до бешенства классно. И круто ведь, — возвращаться так, что тебя ждут. Ну, не ради приличия там, и всё такое, — реально ведь ждут целый день, чтобы обняться, ткнуть волнистый нос в грудную клетку и послушать сердцебиение со словами: «ебать как можно скучать оказывается». И это приятно, что после по курсу не комната восточнее (спальня), — а кухня, где куча заказной еды и огромная коробка пиццы на микроволновке. Похуй, что Высокова не стояла у плиты, как жёнушка, и не решилась сварить макароны с кетчупом из две тринадцать, — она хотя-бы потратила бабло на что-нибудь вкусное и действительно съедобное. Пусть диета катится к хуям пинками, ведь Булаткин доедает ужасно жирную лапшу из картонной коробки и смотрит пятничный камеди. Не хватает вечно орущих детей, которые забились бы под стол и постоянно бились головами об поверхность (потому что они ещё не воспринимают логику, как и большинство людей) и преданного пуделя у ноги. Почему пуделя то? Егору нахер не сдались домашние животные, особенно, собаки — но ебаться в нос, у Клавы пиздатая огромная собака по кличке «Патрик». Он даёт чесать пузо, за ухом и даже спит на диване, — пиздец, но зато все в полном сборе. Булаткин иногда думает, что ему повезло. Клава катается по ковру вместе с громадным псом и натягивает не свои носки без разрешения — те, что в шкафу найдёт, — плитка на кухне внезапно стала прохладнее обычного. Её жопу не видел весь шоу-бизнес, у неё нет сисек на ахуеть, — да и похуй, он думает: повезло. Высокова до тошноты приторная и добрая, у неё мат проскакивает только при лёгком ожоге об электрический чайник, но она хотя-бы не шлюховатая, — Егор не осуждает, ему просто надоело. Ему не надо просить завязывать пучок и шататься по дому в чужих вещах. Она растягивает футболки, жуёт арбузный дирол после приёма пищи и пахнет как ебаный сад с цветочками. Егору нравится эта простота, неопределённость, даже Патрик на диване трясёт своей шерстью, — и это прикольно, это классно, это именно нравится, этого давно желала потерянная душа, — не любимую женщину и не пёсика (ебать пёсик…) — просто тех, кто бы заполнил, успокоил, дал надежду, — на светлое и приятное. Егор и Клава занимаются сексом, — но, блять, это не звучит так, как будто всё данность и привычка, — он трахает её, и когда пальцы вдруг переплетаются над дрожащим изголовьем кровати в живот ахуеть как бьют бабочки, и башка отлетает на триллион километров от Земли — в самый космос, мать его, но это ахуенно. Булаткин почему-то уверен, что она чувствует тоже самое — от удовольствия хочется закрывать глаза и запрокидывать голову, а она гнётся — прям как матрас под ними и все границы, установленные ранее, когда ещё друзья, — тоже. Всё супер за исключением некоторых моментов, — вау, блять — иногда в Клаве чистое зло. И Егор не борется. Примыкает. Привыкает. Соглашается. Когда у неё месячные, она ест в кровати и спать в крошках так-то не очень приятно, но он молчит. Понимает. Пытается быть типа хорошим, но изредка хочется прогнать на кухню. Мы на этом белье вообще-то спим, ебаный твой рот, и домработница так-то тоже заебалась его менять после тебя, но это же женщина, — против не попрёшь. — Может, ты всё-таки поешь на кухне? — он пытается что-то решить, изменить, показать — блять, ну не делай так, неприятно же. — Не хочу, — говорит Клава и заталкивает в рот кусок пиццы. И всё. Одно «не хочу» решает абсолютно все вопросы и претензии. Почему? Да потому что не хочет. И он умеет вовремя заткнуться. На удивление. Когда у Клавы плохое настроение — она возвращается со съёмок и ещё минут сорок грозно стучит своими ебливыми каблуками по линолеуму, действуя Егору на мозги, а соседям — на нервы. И ей говоришь: хватит пугать соседей. Они же поднимутся. Потом ментов вызовут за шум. Уже три часа утра. Но она говорит: не хочу. И всё действительно растворяется. И людей снизу как будто не существует. Всё плющит под её каблуком — и Егора — тоже. Но только он не под. Он держится за — каблук — чтобы не упасть снова в то болото, которое поглощает и больше не возвращает. Егор тоже не кусок сахара в этой скудной квартире — он бесится из-за бестолковых игр и сидит до шести утра со своим стримом — заебал, до побеления, до чёртов над головой и грешными мыслями — затрахал до жути. Но что-то в этом всё-таки есть — да, есть, — их связывает не только секс, общее жильё и Патрик, трясущийся на диване — сука, ну он же чистый, домработница скоро с ума сойдёт пылесосить эту хуйню, — это нечто большее, но хер знает как назвать. Это не любовь. Но и не безразличие. Что-то между. Нет, шутки про инцест здесь не нужны. Это откровенный пиздец, ну серьёзно, — обниматься перед сном в кровати и Патрик тоже прихуел — улёгся в ногах и мирно сопел, и мгновение не хочется блять рушить. Приятно, уютно, комфортно — голова Клавы на плече, пёсик спит где-то между и это всё — приплыли. Они называют это счастьем — простым и невесомым, оно отражается в любых мелочах и действиях. И даже минутная слабость в виде долгого поцелуя в прихожей также идёт в счёт. А потом началась более серьёзная жизнь, — совместный отпуск. Тихо и мирно, чтобы никто в этом давно ёбнутом мире не достал. Егор всегда смотрел на летящие в один чемодан вещи как в трансе — не веря — ни глазам, ни ушам. Он летит не один. Ещё и с Клавой. И они не просто друзья — это, блять, теперь не лёгкая поездка в Дубай на недельку-две, где они трахаются в одном номере и потом разбегаются, как будто ничего-абсолютно-не было. И Булаткин думает, что в какой-то момент это ведь нормально, — отдыхать с кем-то. Но одно дело, — друзья, когда тусить сначала в номере у кого-то, потом расходиться и изредка заняться сексом — ничего такого. А сейчас один номер номер на двоих — чемодан — и даже чувства теперь — на двоих. А Клава не удивляется. Для неё как бы в порядке вещей, — ну и что, что мы с тобой не только трахаемся, но и живём вместе? — у неё всё супер, и в аэропорту она даже держит его за руку. Потому что в людях — человечность, да и зал ожидания почти пустой, у всех поздний завтрак. Высокова лежит у Егора на плече, гладит тёплые пальцы и постоянно сдувает с носа мешающую прядь, выбившуюся из небрежного хвоста, — и это тоже, сука, нравится. Настолько, что уже можно ахуевать и задаваться вопросом: а точно ли всё без чувств? Ну, без любви? И такие моменты хочется растягивать, — честно и откровенно думают они вместе. Потому что порывы нежности настолько редки, они постоянно теряются во вспышках страсти. Иногда хочется: прижаться, положить, потрогать, даже понюхать, — запах-то теперь родной, а от других уже выворачивает. Да и «другие» уже не нужны. Сидя в баре другой страны, они вновь вдвоём понимают: наконец-то то самое счастье и «у меня всё нормально» в диалогах с близкими, — всё это есть, всё это нашлось, и гнаться больше не хочется — незачем. И пусть Клава не считает, что произошедшее — великая любовь и теперь только до гроба, а Егор не уверен, что она — единственная. Но по крайней мере им хорошо. Вместе. — Может уже расскажем всем, что у нас потрахушки? — смеётся Егор, крутя в руках стакан с коньяком. Клава лишь криво тянет губы, явно не расценивая юмор. — Я хочу туда, где никогда не была, — внезапно заявляет Высокова и сама же задумывается. — Я могу позвать тебя замуж. Там ты точно никогда не была. — Позови. И звучит не как вызов, — мол, давай, не кидай слова на мою территорию, куда вход тебе воспрещён. Наоборот: действуй. Да если честно, Булаткин с радостью. Ну, конечно, это преувеличение, а так он бы не отказался. Не раз задумывается: вот они трахаются, и она протяжно стонет «да». А что если это «да»… Бред. Егор обязательно свозит Клаву туда, где она никогда не была. Не на Эверест, конечно, но он постарается. Может быть даже позовёт замуж. Может. А пусть пока их бокалы звенят в громком тосте — за любовь.

Ты на свете одна всегда живи, Только одна живи всегда, Быть не может второй, новой любви Никогда, никогда, никогда.