Северо-Восточная тропа

Огромный, наполовину вырубленный в скале дворец стоял, переполненный тревожным ожиданием, приглушенными шепотками и торопливым шарканьем мягких туфель по гранитному полу. Слуги бестолково бегали туда-сюда, а по каменным коридорам полз мерзкий слушок: правительница Тэррэры, Госпожа Илария, умирает. Несмотря на долгие месяцы болезни, проведенные ею в постели, и печальные глаза лекаря, никому не хотелось верить, что ее конец предрешен и близок. В замке нарастала суета и волнение. Дэя тоже нервничала. Она поминутно оглядывалась на свою Госпожу — молодую наследницу, которую общее беспокойство и переполох за дверью похоже не волновали вовсе. Щурясь на заглядывающее в окно солнце, та плавными движениями нанизывала на нитку тяжелые бусины, то и дело отстраняя руку, чтобы полюбоваться плодами своих трудов. Дыхание ее не участилось, она не закусывала губы, не вскакивала порывисто с оббитой темным бархатом софы, не металась по покоям, опасливо вслушиваясь в хлопанье дверей на половине матери. Один раз только сменила положение, поправив подушку, да закинула ногу на ногу. Сидеть так считалось неприличным и ей не единожды ставили это в упрек. Может быть, Госпожа села так намеренно, чувствуя близкое дыхание грядущей свободы, как ее мать чувствует сейчас дыхание смерти, склонившейся к изголовью. Она — наследница огромных территорий, расположенных с географической точки зрения очень удачно, да и политически выгодно. Лакомый кусок для многих правительниц более мелких и менее урожайных государств. Дэя выросла с ней вместе. До определенного возраста они играли в свои детские игры на равных. Потом обеим, конечно, все разъяснили. Несмотря на весьма капризный характер своей Госпожи, заносчивость, частую смену настроений — от спокойно-созерцательного, до нервно-истерических припадков, Дэя была абсолютно и безоговорочно ей предана. В тяжелую дверь торопливо стукнули и тут же открыли, даже не дожидаясь разрешения. Значит, пора. Значит, времени осталось совсем немного. Сам Верховный Жрец, весь в пурпуре и золотом шитье, шагнул внутрь для того лишь, чтобы поймать взгляд наследницы, кивнуть ей и остаться ждать в коридоре. Дэя поднялась, нервно переводя взгляд с двери на Госпожу. Та аккуратно сложила свое рукоделие, отряхнула подол свободного платья, не торопясь сунула изящные ступни в туфли, украшенные на манер западных племен — тонкой серебряной проволокой, свивающейся в спирали на бирюзовом шелке. Она ободряюще улыбнулась Дэе и с кошачьей грацией проследовала к двери. В комнаты умирающей их вел Верховный Жрец. Он шел впереди, заполняя фигурой почти весь узкий коридор и оставляя за собой пряный шлейф гвоздичного масла. Тот смешивался с цветочным ароматом притираний Госпожи, создавая для Дэи, семенящей сзади, необычную симфонию запахов. В другое время она бы, возможно, задумалась о создании новой композиции для благоуханного крема, но сейчас все ее мысли занимал страх смерти, пусть и чужой, но несомненно повлияющей на их судьбы. Замыкал шествие отряд охраны, чрезвычайно многочисленный для простого перехода по коридору — обычно их сопровождало не больше двух воинов. Верховный Жрец открыл перед Госпожой дверь, пропустил ее внутрь и сам прошел следом в низкий проем, склонив голову и сгорбив на мгновение плечи. В просторных каменных покоях правительницы было невыносимо жарко натоплено, воздух наполняли резкие запахи микстур, компрессов и трав, и тонко, почти неуловимо — гнилостный дух болезни. Возле противоположной от смертного одра стены толпились лекари. Голова к голове они тихо переговаривались, спорили, шикали друг на друга; несмотря на духоту, зябко кутались в свои широкие черные одежды, еще больше оттеняющие бледные от страха лица. Заметив молодую Госпожу, все четверо глубоко поклонились и застыли, не поднимая глаз. Этих страшили не столько грядущие перемены, сколько наказание за то, что не сумели отвести хворь. Госпожа приблизилась к широкой постели, завешанной тяжелым балдахином вишневого бархата, остановилась в нерешительности. Мимо большой тенью скользнула фигура Верховного жреца. Дэя замерла в углу, как всегда незаметная и готовая появиться как только понадобится Госпоже. Возможно, уже через мгновение ей придется поднести нюхательной соли или стакан воды. А взгляд помимо воли обратился к смертному ложу. Когда-то грузная в теле правительница сейчас походила на мумию. Поразившей ее хвори удалось иссушить женщину всего за три луны, обезобразив до неузнаваемости еще недавно прекрасное в своей зрелости лицо. — Астильба, дочка... Госпожа шагнула вперед, склонилась почтительно, придерживая ладонью спускающиеся концы полупрозрачного палантина, накинутого на голову. Широкие браслеты на запястье тихо звякнули, пустили неуместно задорные блики по темному потолку. Умирающая захрипела, каждый вдох давался ей с трудом. — Знаю, тебе это не в радость... но выполни все подписанные... мной договоренности. Это государству на пользу, а значит и тебе выгодно... Помни, чему я тебя учила. Правь мудро, девочка моя, — она превозмогла себя, чтобы выговорить последнее благословение. — Да наградит... тебя Великая Мать множеством... здоровых дочерей. Склонившись еще ниже, Госпожа позволила матери положить сморщенную ладонь себе на затылок, потом смазанно коснулась пальцев губами и отступила. Дэе удалось уловить едва слышный шепот, прерывающийся и слабый, обращенный к Верховному Жрецу: — Пригляди за ней, слышишь... Поклянись, что не оставишь. Направь, если нужно... Ты же знаешь какая она. Госпожа Астильба застыла с каменным лицом. Она не плакала, но все равно дважды приложила платок к сухим глазам, зная, что за ней наблюдают. Всегда наблюдают. — Уходите. Уведи ее, Эрантис... Незачем ей видеть, — донеслось от постели. Правительница закашлялась, дыхание ее вырывалось из груди с свистом и сипением. Верховный Жрец припал к вялой кисти, усеянной пигментными пятнами, и тут же развернулся, загораживая собой перекошенное страданием лицо, и руки, судорожно вцепившиеся в ткань простыней. Лекари мгновенно окружили постель, зазвенели мерными склянками. Что бы они ни заставили ее выпить, голос, зазвучавший из-за балдахина, окреп для последней молитвы. — Великая Мать, прими меня в свои объятья! Позволь снова пройти сквозь твое лоно в мир... Дэя вздрогнула, хотела оглянуться, но Верховный Жрец уже прикрыл за ними дубовую дверь покоев, оставшись внутри. Только сейчас, следуя обратно на половину Госпожи, Дэя обратила внимание, что количество охраны во дворце увеличилось почти вдвое. Из покоев в покои госпожу вели словно преступницу, в окружении воинов. Их лица, спины, каждое движение были полны напряжения и готовности к бою. Краем уха Дэя слышала, как один сообщил другому, что городские ворота уже заперли, чтобы не дать новости о смерти правительницы просочиться по всей стране. Будто это могло помочь... Летнее солнце за узким окном неохотно опускалось к горизонту. Мягкий свет вызолотил стены, заиграл на низке бус, которые Госпожа Астильба снова взяла в руки, желая закончить задуманное украшение. Дэя сменила свечи перед скорым наступлением сумерек, растопила маленькую жаровню, собираясь поставить кофе. В зелени разросшегося скального кустарника с наружней стороны стены трещали цикады. Все казалось таким неправдоподобно обыденным, будто ничего и не случилось сейчас, будто все идет своим чередом. Госпожа велела подать к кофе пирожных с воздушным кремом, а у нее самой кусок не лез в горло. Многие годы Дэя видела Верховного Жреца лишь изредка, и то издалека, но в этот скорбный день ей удалось лицезреть его дважды. Он почти ворвался в покои, высокий, широкоплечий, гладкое лицо невозмутимо, но губы сжаты в нитку, а свободно ниспадающие богатые одеяния хлопали от решительных шагов. До носа Дэи снова донеслись ароматы пчелиного воска и гвоздичного масла. Верховный Жрец остановился напротив, коршуном нависая над Госпожой, но, когда заговорил, голос показался Дэе спокойным, почти бесстрастным. — Прошу прощения, за столь несвоевременный визит, моя Госпожа, но дело не терпит отлагательств. Обряд Принятия Материнства нужно провести как можно скорее, пока не начались бунты. Будущая правительница сощурилась, ничуть не напуганная столь неприятной перспективой и чужой настойчивостью. — Разве в городе уже есть признаки волнений? Набрав в ладонь бусин, она высыпала всю пригоршню себе на колени, на натянутую ткань платья, начала неспешно перебирать, любуясь огранкой и блеском. — Еще нет, но... — К чему же такая спешка? Мне хотелось бы оплакать мать как подобает. Верховный Жрец понимающе склонил голову. — Сожалею, Госпожа. У нас нет на это времени. Недовольные есть всегда, и в провинциях их больше, а уж сейчас самое время, чтобы... Вы молоды, у вас недостаточно опыта в государственных делах и пока еще нет сильного географического союза. Все это работает против вас. Уверен, ваша мать поддержала бы мое решение. Госпожа отвернулась — украшенные бирюзой серьги тяжело качнулись, — нахмурилась. Дэя знала с чем связано ее недовольство подобной поспешностью. Его звали Скарбо. Госпоже, конечно, не удалось сохранить роман с воином охраны в тайне от личной служанки. Риск, что запретную связь обнаружат сводил Дэю с ума, но как она могла препятствовать этим встречам? После заключения брака свидания, если и не прекратятся совсем, то станут еще более редкими и еще более рискованными. Это и было причиной, по которой та оттягивала предстоящее замужество. Наконец, она кивнула, и у Жреца заметно расслабились плечи. Выдохнув, он с особой деликатностью попросил предоставить ему табель лунного цикла, чтобы провести обряд в максимально удачный день. Госпожа скривилась, но снова кивнула, на этот раз Дэе, и та поспешно поднесла крошечную, меньше ладони, книжицу в богатом кожаном переплете. Верховный Жрец ухватился холеными пальцами за серебристую тесьму-закладку, открыл отмеченную страницу. Сосредоточенно перевернул несколько листов назад, потом снова вперед до текущего месяца, высчитывая в уме даты. В покоях повисла тишина, наполненная недовольством Госпожи, которое Верховный Жрец, похоже, не заметил вовсе. Захлопнув табель, он, не глядя, вернул его Дэе и поклонился Госпоже. — Что ж, — судя по лицу, он был доволен. — Все складывается очень удачно. — Вы полагаете? — съехидничала будущая правительница. — Я уверен в успехе. Прошу вас обязательно сообщить мне о начале нового лунного цикла. А пока ежедневно буду присылать для вас укрепляющий отвар. Он повысит шансы. Госпожа Астильба тихо фыркнула. Снова не обратив на это никакого внимания, Верховный Жрец удалился с глубоким поклоном. Дэя налила в бокал молодого яблочного вина и подала его своей хозяйке. Пригубив напиток, та отошла к окну, задумчиво теребя одну из многочисленных шейных подвесок. Там, внизу, за городом, за запертыми коваными воротами и укреплениями, вилась Северо-Восточная дорога, тянулась мимо огромных полей с одной стороны и бесплодного подножья гор с другой, а потом исчезала в густом малахитовом лесу, которому, казалось, не было конца. Думала ли будущая правительница сбежать со своим возлюбленным? Пробраться по непопулярной Северо-Восточной дороге туда, до самых Диких Земель, где никто не узнает кто она? Наврядли. Скорее, пыталась изобрести способ, как удержать власть лишь своими руками, и с помощью старых связей, чтобы избежать постылого брака, обманув Верховного Жреца. — Как вы думаете, бунт действительно может начаться? — осторожно спросила Дэя. Госпожа скосила на мгновение глаза. — Я думаю Эрантис любит сгущать краски. Люди видели меня рядом с матерью с того момента, как я научилась сидеть. Кого они могут противопоставить? Могут ли они воспринять на троне другую женщину, незнакомку, с той легкостью о которой твердит этот трусливый жираф? Дэя промолчала. Зачем расстраивать Госпожу тем, что она и так знает: сестра ее, родившаяся на два года позже, неизменно показывает блестящие результаты в обучении и даже обогнала по программе своих сверстниц в обители Первой Матери. Тогда как юная Госпожа Астильба по мнению учителей, занимавшихся ее образованием в замке, имеет весьма посредственный ум и слабые аналитические способности. Но зато она была первенцем и, к тому же, уже достигла возраста невесты, в отличие от своей младшей сестры. А значит, именно она заключит готовящийся уже несколько лет союз. Отставив бокал, та обернулась. — Мне нужно помолиться. Они поднялись наверх, в малый дворцовый храм. Высокий куполообразный свод башни был подперт колоннами в виде удерживающих его мужчин. Четыре колонны, четыре разных лица, — Отец, Муж, Брат и Сын, — обращенные в четыре противоположные стороны, а по центру за ними, будто под защитой широких спин, статуя Первой Матери — великой богини и мученицы. Ее всегда изображали беременной, с аккуратным небольшим животом и умиротворенным, ласковым лицом. Мраморные складки одежды, вырезанные искусным мастером, драпировались будто настоящий бело-крапчатый шелк. Одной рукой она легко прикасалась к животу, а вторую протягивая вперед, будто желая погладить ребенка, который вот-вот подбежит к ней, по голове. К холодным белым пальцам прикасались лбом, испрашивая благословения или оканчивая молитву. У босых ног складывали подношения: богатые ткани, мед, зерно, символизирующее плодородие, иглы для шитья с тончайшими ушками и мотки шелковых нитей — на удачный брак, крепкую семью, помощь в любовных делах. Понравится подарок богине — возьмет пожертвованную иглу с нитью в свои руки и сошьет, соединит накрепко две судьбы... или залатает появившуюся между супругами прореху. Госпожа остановилась перед статуей и склонила голову, будто дитя, жалующееся на несправедливость и обиды сверстников. Дэя тоже прикрыла глаза, повторяя про себя слова молитвы. Ведь все они, и богатые, и бедные женщины, и даже мужчины, все они потомки, все они дети Первой Матери, Великой Матери. Больше трехсот лет назад новая, доселе неизвестная хворь погубила почти всех женщин. Очаги болезни вспыхивали по всему континенту, охватили весь мир. Страшная, сжигающая в горячке женская чума вынудила беречь оставшихся как самое ценное. Мужчины убивали друг друга за право обладания женщиной, убивали, отбирая жен у других, убивали, защищая своих. В Век Унижения особей женского пола покупали и продавали за очень высокую цену, как самый редкий товар, и при этом размножали в тайных плодильнях в чудовищных условиях. Новорожденных мальчиков беспощадно лишали жизни, а несчастным матерям едва давали время оправиться и снова пускали в роды. Если женщине посчастливилось родить девочку, ее вместе с ребенком переводили в отдельный загон, позволяли кормить. Недолго, не больше трех лун. От бесконечных вынашиваний и кормлений организм истощался очень скоро, молодые матери гибли уже от естественных причин — родильной горячки и заражения крови. Один из любопытствующих врачей, вскрыв однажды умершую после очередного выкидыша женщину, записал в своем дневнике: «После более чем дюжины родов и трех замерших беременностей (последних) ее матка была больше похожа на бесформенную тряпку, порванную в лоскуты». В то смутное время одной из несчастных узниц удалось крепко влюбить в себя молодого охранника-мужчину, убедить спрятать новорожденного сына, а потом поднять бунт. По континенту пошли волнения. Рабыни ночью безжалостно вырезали своих хозяев, забирали детей, бежали, присоединялись к другим, сбивались в неуправляемые кровожадные стаи. Гендерная война, длившаяся больше трех лет, расколола мир по половому признаку и, в конце концов, вынудила обе стороны подписать договор, дающий девушкам право самим выбирать себе партнера. Женщины по-прежнему очень ценились, но теперь их брали не силой, а лаской, обширными, почти безграничными привилегиями и почитанием. За несколько веков к договору прибавился ряд поправок, дополнений, изменений — все в пользу малой и физически слабой части населения. Женщина стала не только хранительницей очага и главой дома, но и главой государства, хозяйкой территорий. Поднявшую бунт, ту, чье имя затерялось в пыли столетий, возвели в ранг святых, стали называть Первой Матерью, Великой Матерью, защитницей отчаявшихся девушек. Матриархат стал естественным выбором в суверенном государстве. Мужчины ревностно оберегали жен, дочерей, стали им опорой и твердым плечом. Так гласила история. Закончив молитву, Госпожа Астильба украдкой положила что-то на жертвенник у статуи, выпрямилась поспешно. Уголок чувственных губ дрогнул, отпечаток недовольства, оставшийся после посещения Верховного Жреца, стерся с лица. — Идем, Дэя, нужно подобрать шелк для провожания. Как легко, без запинки выговорились ею эти слова. Было в них что-то неправильное, такое, из-за чего Дэя на мгновение помрачнела. Ей казалось, что не скорбеть в такой день невозможно, но все же с она охотой перебрала кипы темного полотна, прикладывая отрезы к груди наследницы. И улыбалась. А как же иначе? Провожание организовали в спешке: портной едва успел закончить новое платье для госпожи Астильбы. С черными кругами под глазами он торжественно вручил его Дэе, а Верховный Жрец, распоряжающийся тут же, настойчиво попросил поторопиться. Это из-за него ритуал сократили до неприличия — только Госпоже и позволили провести ночное бдение, остальные могли в последний раз увидеть правительницу Тэррэры лишь на пути в семейный склеп. Платье оказалось простого, почти повседневного покроя: неглубокий ворот, закрытые плечи, длинный узкий рукав, свободный прямой крой до самого пола. Никакой отделки — все решали украшения. Многочисленные браслеты и цепочки оплетали запястья, отяжеляли шею, каскадом подвесок спускаясь на грудь, сложные, многоярусные серьги обрамляли лицо, визуально удлинняя его и самым выгодным образом оттеняя тонкую линию подбородка. Все массивное, серебряное. Золото женщины почти не носили, золото — мужской металл. Последний штрих любого наряда — палантин. Эти головные шарфы отличались большим многообразием, ткались почти прозрачными, или из тонкого кашемира, прочного хлопка, крашенного шелка; а еще узкими, широкими, разной длинны, с кистями или бахромой, а то и совсем без, на любой вкус и толщину кошеля. Их можно было просто накинуть на голову, прикрыв затылок, а можно плотно намотать, так чтобы закрыть лоб, уши и шею. Но наглухо закрывались лишь старухи — чтоб не продуло сквозняком. Госпожа Астильба стояла перед большим зеркалом, доставшимся ее матери в приданое. То отражаясь в потертой глади, то исчезая, Дэя ходила вокруг нее, расправляя складки палантина. Она старалась задрапировать его с изящной небрежностью, так, чтобы оставалось открытым лицо и волосы спереди, чтобы свободно качались длинные треугольные серьги, а конец роскошной ткани шлейфом лежал на спине. Закончив, медленно обошла замершую фигуру по кругу, удовлетворенно кивая самой себе. Госпожа внезапно произнесла: — Как я завидую тебе, Дэя... Ошарашено замерев, Дэя неуверенно улыбнулась. В чем можно завидовать служанке? Ее жизнь себе почти не принадлежит, ее платья и украшения проще, а обязанности, напротив, сложнее. Матушка в детстве гордилась тем, что именно ее дочь выбрали в прислуги наследнице, и Дэя поначалу тоже считала себя особенной, но, спустя годы, поняла, что у этой избранности двойное донце. С одной стороны, быть настолько приближенной к высокородной ветви для девушки из среднего сословия — честь. С другой, быть служанкой, пусть даже у владычицы богатых земель, слегка зазорно. Служение — прерогатива мужчин. Любая простолюдинка имела возможность завести себе слугу и засудить богача, посмевшего позвать ее в поварихи. Но только не Дэя. Единственное, в чем Госпожа могла позавидовать ей, так это свободе выбрать себе мужа по сердцу. Пожалуй, правительницы государств единственные, кому не позволено это делать. Но, оказалось, Госпожа имела в виду вовсе не то. Протянув руку, она коснулась выбившегося из-под ее палантина локона. — Как многое я бы отдала за такие волосы... — О... У вас самые прекрасные в мире волосы, Госпожа! — горячо возразила Дэя. — Мне доставляет большое удовольствие расчесывать их. — Спасибо, Дэя, — засмеялась она, снова поворачиваясь к зеркалу. Это не было обычной лестью — тяжелая струящаяся масса, черная и блестящая, как расплавленная смола, и вправду вызывала у Дэи трепетный восторг. К разочарованию самой Госпожи, пряди совершенно не держали завивку, а шпилек приходилось использовать целый арсенал, если вдруг ей приходило в голову изменить прическу. Да, Великая Мать наградила Дэю волосами медового цвета, послушными и ложащимися сами по себе мягкой волной, но на остальное, по мнению Дэи, богиня слегка поскупилась. Глаза казались чужеродно светлыми для этой местности, лицо миловидное, но чересчур простое и, к тому же, какое-то бледное... Фигура видилась треугольной из-за узких плеч и небольшой груди, переходящих в более объемную нижнюю часть. В незначительной полноте, вызывающей ее крайнее недовольство, несомненно были виноваты засахаренные фрукты, шоколад и орехи — заполненные сладостями вазы из яркого разноцветного стекла были расставленны повсюду, чтобы наследница могла полакомиться в любое время. Она не скупилась и не важничала наедине, всегда приглашала Дэю разделить с ней небольшой перекус. Как отказать? Она брала из вежливости немного, а потом сама не замечала как снова и снова тянулась к проклятой вазочке вслед за Госпожой. Той сладости ничуть не вредили, а Дэе порой хотелось зашить себе рот. Впрочем, за ней ухаживали и даже звали замуж. Но разве это показатель, когда численность женщин составляет всего одну пятнадцатую населения, а смертность среди новорожденных девочек все еще высока? В большом дворцовом храме было необычайно многолюдно. У ног статуи Первой Матери, на возведенном помосте, стоял похоронный паланкин, в котором госпожу Иларию пронесут по улицам столицы. Паланкин был похож на обычные лекарские носилки, снабженные лишними ручками по бокам и низким каркасом для балдахина, украшенным цветами и лентами. За полупрозрачной белой тканью виднелся силуэт мертвой правительницы. По линии колонн-мужчин стояли воины охраны, заключив ее, Великого Жреца, читающего молитвы, и Госпожу Астильбу в почти идеальный круг. После прочтения последних молитв, белый паланкин поднимут и медленно пронесут через весь город, к семейному склепу. Перед дворцом и по всей улице растянулась огромная толпа желающих попрощаться. Дэя видела ее из узкого окна. В склепе Госпожу Иларию ждет подготовленная могила с каменными стенами и открытым земляным дном. Ее положат на эту холодную перину, испачкав белое легкое платье, повернут на бок и притянут ноги к груди — в позу плода во чреве матери. Через год там останутся только кости. К потолку зала поднимались пряные ароматы благовоний. Стоя далеко за чертой воинского круга, Дэя подумала, что ей самой было бы неприятно предстать перед таким количеством народа после кончины, чтобы все подряд пялились на ее измененное безжалостной смертью лицо и ахали, и отводили глаза, и прикрывали нос от неперебиваемого запаха тлена. Конечно, простой служанке такое внимание не окажут. Но похоронят так же, на женском кладбище под горой — только там, внизу, начиналась настоящая земля. Вынужденная необходимость переросла в полноценный ритуал для влиятельных женщин. Бывало, что родственники платили баснословные деньги, чтобы их мать или сестру сначала подняли до верхней черты города, почти к самому дворцу, перед тем как спустить к могиле. Легкий сквозняк приоткрывал ткань балдахина, позволяя Госпоже Астильбе в последний раз поглядеть в лицо матери. Но та, скосив глаза и прикрывая лицо палантином, смотрела совсем в другую сторону. Повернув голову, Дэя заметила среди охраны Скарбо. Их взгляд кипел вожделением, надеждой, обещанием скорой встречи. Дэя вздохнула то ли с завистью, то ли с огорчением, сцепила руки, пытаясь сосредоточиться на словах молитвы, глянула на Верховного Жреца и похолодела: он тоже на них смотрел.