Ненависть

      Он ненавидел.       Ненавидел так сильно, что ненависть сжирала его изнутри, превращала в монстра.       Он много чего ненавидел.       Он ненавидел Лондон. Огромная чёрная дыра, наполненная дерьмом и жутким смрадом. Никому нет дела до голодающих и умирающих в болезненных муках в тёмных переулках. Каждый думает лишь о своём собственном эго. Запах из сточных труб разносился по улицам, крысы вечно шныряли под ногами, издавая мерзкий писк. Даже если серые тучи расходились, давая место солнцу, оно тоже было серым и грязным.       Он ненавидел жителей грязного города. Кучка отбросов, готовых отдать чужую жизнь за собственное благополучие, порой даже и за пару пенсов в кармане. Люди заканчивали свои жизни в муках, начинали новые, лишь для того, чтобы тоже закончить их. И так по кругу. В этом месте всё шло по кругу. Начиная от денег, и заканчивая дешёвыми шлюхами на грязных улицах. Как же ему хотелось истребить всех этих паразитов. Каждого.       Он ненавидел судью. О, как он его ненавидел! Жалкий стервятник закона, сломавший множество жизней, в том числе его собственную жизнь и жизнь его жены, его прекрасной Люси. Как же он хотел заполучить его себе. Казалось, что даже серебряные лезвия теплели в его холодных пальцах, когда он думал о задыхающемся от собственной крови судьи в его кресле, о алой краске на полу, окне, стенах, на нём самом, о последних хрипах, вырывающихся из того, что когда-то было самым высокопоставленным лицом Лондона.       Он ненавидел её. Элеонора Ловетт. Ему казалось, что иногда он ненавидел её даже больше, чем весь этот затхлый городок с его паразитами, вместе взятых, даже больше, чем судью. Она раздражала каждую клеточку его тела, каждый миллиметр того, что осталось от его души, того, что всё ещё позволяло поддерживать его жизнь. Она была слишком навязчивой в своей попытке помочь, Она была слишком доброй, слишком щедрой, слишком отзывчивой, слишком заботливой. Она обладала слишком хорошим чувством юмора, что даже ему иногда приходилось напрягать все мышцы лица, чтобы не выдать улыбки. Она была слишком наивна в своём желании уехать с ним к морю. Она слишком сильно его любила. Она всегда была слишком. И это чертовски его злило, ведь он сам всегда был чем-то недостаточным. Он недостаточно любил Люси, недостаточно оберегал свою семью, недостаточно скоро вернулся в место, которое когда-то называл своим домом, он недостаточно жесток, чтоб не дать своей соседке влюбиться в него, недостаточно кровожаден. Он всегда совершал недостаточно убийств. Он недостаточно практичен, чтоб додуматься до идеи запекать жертв в пироги. И, самое омерзительное, что он был недостаточно близко к судье.       Он ненавидел её даже за то, что она всегда знала, когда его следует оставить в покое, он даже не мог как следует сорваться на ней. Он знал, что не ударит женщину лишь из-за своей ярости, даже у самого бессовестного маньяка есть нормы морали, которые он не переступит. Он мог грубо хватать её за шею, мог приставлять острое прекрасное лезвие к её фарфоровой, но не менее прекрасной коже, мог угрожать, запугивать, говорить, что все заслуживают смерти, но он никогда бы не ударил её, единственного человека, который всё ещё рядом с ним.       Он ненавидел себя. Как прошлого, так и настоящего. У Бенджамина Баркера всегда было всё, внешность, душа, семья. Его нежная, хрупкая Люси и прекрасная маленькая Джоанна. Но он не смог защитить ничего из того, что у него было.       Он ненавидел себя настоящего. Вырвался с каторги. Несколько дней болтался в открытом океане в ожидании помощи. Будучи выловленным из воды, накормленным, обутым, одетым, почти полгода плыл в Лондон. И всё лишь для того, чтоб войдя в одинокое грязное место, являвшееся когда-то его домом, обнаружить лишь одинокую вдову, узнать, что его жена была прилюдно осквернена, после чего покончила с собой, а малютка дочь отдана на воспитание человеку, который сломал его жизнь.       Ненависть переполняла его, вырываясь фонтаном крови из горла его жертв. Ненависть медленно убивала его. Убивала всё даже самое малое человеческое, что в нём оставалось. Но он не умирал. Нелли не давала ему умереть. Он ненавидел её за то, что она помогала ему справляться с его ненавистью. Ненавидел её, за то облегчение, которое она ему приносила своими лёгкими касаниями, нежным обволакивающим голосом. Он ненавидел её за то, что она понимала его боль, чувствовала её и успокаивала.       Он ненавидел её кудрявые рыжие локоны, её тонко очерченные скулы, впалые щёки, пухлые губы. Он терпеть не мог её большие глаза цвета тёмного шоколада. Он ненавидел их за то, что они были не нежно-зелёные, как у его жены, его Люси, но он всё равно тонул в них без возможности выбраться.       Он пытался ненавидеть её…       Он ненавидел её, когда смотрел на тело своей жены. Своей Люси. На кровь, медленно растекающуюся по полу. Ненавидел всей душой, когда смотрел в её глаза, в которых смешались шок, страх, сожаление. Эти глаза, молящие лишь о прощении… Даже сейчас они сводили его с ума. Он ненавидел её за то, что она солгала, и это ложь стоила жизни его жены, но… Ещё больше он ненавидел себя. Он не испытывал той же боли, что пронзила его, когда он узнал о судьбе своей жены сразу после его ссылки. Он не испытал ничего. Будто все чувства разом покинули его, оставив лишь желание ненавидеть. Лишь желание.       Он говорил себе, что ненавидел её, когда кружил в смертельном танце. Он говорил себе, что ненавидит её, за то невольное чувство слабости, что она вызывала у него. Он говорил себе, что ненавидит её за то, что она знала о его намерениях, но продолжала дарить лишь ему искреннюю улыбку, даже не пытаясь сопротивляться. Он говорил себе, что ненавидит её за его дрожащие руки, обнимающие её хрупкое тело. Он говорил себе, что ненавидит её за сомнения, поселившиеся в его душе.       Суини Тодд ненавидел её, за то, что он знал, что не сможет её убить…