У любви, как у пташки, крылья

Наследие Каэнри'ах, утерянные знания, утерянные способности, забытая, проклятая, похороненная под землёй нация. То тут то там встречаются отголоски, зыбкие, как следы на мокром песке. Книги, язык, песни, легенды, знания. Набежит волна – исчезнут и они, время и боги не знают милосердия, но пока следы ещё видны. И отголоски старых знаний, умений, почти исчезнувшей крови ещё живы в этом мире, как бы небо не мечтало их стереть. Кто-то найдёт уцелевшую книгу, кто-то попытается расшифровать забытый язык, кто-то взглянет на небо, и звёзды отразятся в зрачке необычной формы. Кэйа закрывает глаза. Вдох-выдох, главное дышать. Дышать, и всё будет нормально. Он делал это много раз. Вдох-выдох. Он лежит, расслабившись, на своей постели, стараясь уловить то мимолетное состояние между сном и явью, когда мир становиться зыбким и нереальным. Чувство падения, главное не вздрогнуть, не проснуться, всё нормально, главное не забывать дышать, даже тогда, когда тело паникует от ощущения, что летит в пропасть... И это проходит. Он открывает глаза, и сознание, как обычно, паникует. Разум пытается отторгнуть то, что он видит, то, что он ощущает, потому что это кажется в первые мгновения странным и чужеродным. Странно так видеть, странно так чувствовать, но он встряхивается, расправляет крылья, и всё встаёт на места. Он вспоминает и привыкает. Он делает это не в первый раз. Дилюк поднимает взгляд от стола с бумагами и улыбается – тепло, искренне, светло. Обжигающе. Как раньше. – Что случилось? Тебя что-то беспокоит? Его голос звучит так ласково, что Кэйа не может удержаться. Он обещал себе, что будет только наблюдать, только смотреть, ничего больше... Но не может сдержать обещание. Это огонь, который манит его, и теперь у него даже есть крылья, чтобы подлеть к солнцу слишком близко. Но удержаться нет сил. Так что он снова расправляет крылья, и через секунду садится на протянутую руку, осторожно, но крепко сжимая когти на ткани, чтобы не упасть, но и не поцарапать. Глупая птица, не понимает, как ей повезло. Тёплые пальцы, без перчаток, нежно гладят по гладким перьям, и все обещания становятся неважными из-за этого тепла, этого взгляда... Это ворованное, но сдержаться нет сил. Он издаёт звук, и, если бы он был человеком, это звучало бы как "я люблю тебя"... Но это тело устроено иначе, и Дилюк улыбается негромкому клёкоту. Нежно. Тепло. Как раньше. – Мне нужно поработать, извини. Поохотимся позже? Дилюк осторожно вскидывает руку, и Кэйа послушно слетает с неё, устроившись на спинке другого стула. Он наблюдает за тем, как Дилюк разбирает письма, иногда устало трёт глаза, и можно было бы подсмотреть, что за бумаги у него на столе… Но Кэйа здесь и сейчас не для того, чтобы шпионить. Он просто рядом, он наблюдает, до тех пор, пока Дилюк не потягивается в кресле, разминая спину, и не поворачивается к нему: – Пожалуй, пора спать. Спокойной ночи, думает Кэйа, оставляя это тело. *** Он прекрасно помнит, как всё случилось в первый раз – резкий толчок, как когда неожиданно просыпаешься во сне, а потом – ветер в крыльях и ощущение свободы и полёта. Легко, у птицы не так много мыслей и больше инстинктов, которые остались ему в подарок, так что он не упал камнем с неба. Было страшновато, дезориентирующе, и разум время от времени сбивался в панику, когда он не понимал, куда делись его руки, или, когда осознавал, как нереально быстро бьётся сердце, но… А потом увидел Дилюка, и птица знала, кто он. И Кэйа слетел ему на плечо, и тогда Дилюк первый раз кивнул ему-не-ему, чуть улыбнувшись краем губ. Конечно, вначале он подумал, что это был сон, но, когда в следующий раз он снова поймал это чувство, на грани сна и реальности, ему показалось – это хороший шанс. Он наблюдал за Дилюком, сидя на подоконнике его комнаты на винокурне. Изменившейся, не такой какой он её помнил. Осталась – большая кровать, шкаф, ковёр… И, пожалуй, всё. Кэйа помнил эту комнату заваленной разными мелочами – незначительными подарками, детскими сокровищами, вроде найденных ракушек, не особо хорошими попытками Дилюка сковать себе (и Кэйе) кинжал. Теперь в комнате было пусто, только книги занимали свободное место, и Дилюк читал, слегка хмуря брови, перед сном, а Кэйа наблюдал за ним. Это было неправильно, но Кэйа не смог отвернуться, когда Дилюк скинул рубашку, готовясь ко сну. Кэйа тогда издал низкий клёкот, словно предупреждал об опасности, и Дилюк обернулся, привыкнув доверять своей птице. Но опасности не было, и он просто продолжил, стянув с волос ленту. А Кэйа не смог забыть, сколько новых шрамов успел увидеть. Ах, Дилюк… За тобой и правда необходимо присматривать. К тому же, окно спальни теперь было всегда приоткрыто для него. *** Теперь по утрам, конечно, у Кэйи частенько болит и кружится голова. Не от вина, он почти не пил, но он спал от силы пару часов, и не может понять, как Дилюк вообще выживает в таком темпе, но на осторожные вопросы Джинн Кэйа улыбается и говорит, что всё в порядке, как обычно, у него всегда и всё в порядке. Кэйа не считает цену слишком высокой. *** Вдох-выдох, не вздрогнуть. Сердце замирает, и сначала Кэйа путает падение и полёт, но сразу выравнивается. Кэйа не боится высоты, и для него прыжок с планером хоть с башни собора – не проблема. Дилюк охотится. Только его добыча на этот раз – фатуи. Они не представляют угрозы, Кэйа это уже знает, но и ошиваться на землях Мондштадта так нагло им тоже не следует. Так что Кэйа не мешает чужой охоте. Дилюк – огненный вихрь, отточенные движения, яростный взгляд. Дилюк – горящая трава от огненной птицы, крики врагов, безжалостное возмездие. Кэйа мог бы любоваться этим танцем вечно, но тут один из этих неудачников вскидывает оружие, целясь в Дилюка... И через пару мгновений орет, размазывая кровь по лицу, хватаясь за то место, где раньше был глаз. Птичьи когти хоть и мелкие, но твёрдые и острые. Кэйа садится на протянутую руку. Дилюк выглядит немного усталым, но нежно почесывает его горло там, где перья мелкие и тонкие. Это так приятно. Но Кэйа испугался, и ругается на Дилюка "тебе следует быть осторожнее!". Конечно, он не понимает ни слова и снова чешет его, и говорит, словно извиняясь: – Да, да конечно. Ты права. Спасибо, ты умница. Кэйа когда-то был готов убить за его похвалу... Хотя, если быть честным, сейчас мало что изменилось. *** Дилюк сидит у камина, в кресле и не читает книгу. Кэйа следит за ним с подлокотника, но страница не переворачивалась уже минут десять "Что случилось, солнышко?" Дилюк моргает, возвращается в реальность, поглаживает перья. Кэйа на это надеялся. Это всегда приятно. – Не волнуйся за меня, я в порядке. Кэйа перебирается ему на плечо. Тычется головой в щёку. "Не ври мне". Дилюк смеётся и пересаживает обратно на подлокотник. Но гладит. У него всегда тёплые руки. – Я в порядке. Просто кое-что не выходит из головы. Но даже такая умница как ты вряд ли поймёт... Кэйа снова тычется головой в его ладонь. "Всё будет хорошо, солнышко", и Дилюк улыбается. – Да-да, я тоже тебя люблю. Кэйа был готов умереть за эти слова. И его чувства не изменились. *** – Капитан, всё в порядке? Замечает не только внимательная Джинн, которой самой бы не помешал хороший отдых, но и его отряд. Роб с тревогой заглядывает ему в лицо, был бы посмелее, полез бы проверять температуру, Кэйа уверен. – Как обычно, отлично. А что? – Вы... Выглядите усталым. – Ерунда, просто не выспался. Он улыбается так же широко, как обычно, и, кажется, Роб немного успокаивается, по крайней мере, кивает ему и перестает смотреть так обеспокоенно. Кэйа думает о том, что его ночные дела могут повредить службе и, вероятно, стоит делать это не так часто, но сам прекрасно понимает, что врёт себе. Это зависимость, но Кэйа думает, что может остановиться раньше, чем это начнёт по-настоящему вредить. *** Дилюк пьёт свой виноградный сок на небольшом балкончике на втором этаже таверны. Таверна закрыта, свет погашен, все разошлись. Кэйа смотрит на него со своего места на балконной ограде. «тебе нужно больше отдыхать». Клёкот. Тихий. Кэйа слышит и не верит, в ответ Дилюк тихо смеётся. – Да-да, я уже иду спать. Останусь, сегодня, пожалуй, в городе. Кэйа пролетает у него над плечом и ждёт его в мансарде, сидя на кровати, недовольно хлопая крыльями. Дилюк улыбается, тепло, светло, гладит по перьям – осторожно, нежно. Кэйа наклоняет голову в бок и получает ещё каплю ласки. – Ты права, конечно. Уже ложусь. Кэйа вроде бы помнит, что это нехорошо, и так делать нельзя, но остаётся на спинке кровати охранять чужой сон. Во сне Дилюк не хмурится, и выглядит таким спокойным и… Мирным. Кэйе это нравится. *** Просыпаться по утрам становится всё сложнее, будто тело забывает, каково это – быть человеком. Приходиться делать несколько вздохов, привыкать видеть мир иначе, вспоминать, как действует это тело. Кэйю это пугает, но лишь совсем немного. То, что он получает взамен этих незначительных неудобств, слишком ценно, чтобы пугаться легкой скованности и спутанности сознания. Ничего критично, он словно немного пьян. Ничего, с чем он не смог бы справиться. – У тебя появилась эта новая странная привычка. Джинн смотрит на него с подозрением, и Кэйа слегка наклоняет голову к плечу, выражая этим вопрос. – Да, вот эта, ты как-то… Джинн щелкает пальцами, ища нужное слово, но оно так и не приходит. – Раньше ты так не делал. – Люди меняются, действующий магистр, и я – не исключение. Кэйа выдает ей свою самую искреннюю улыбку, он не хочет, чтобы Джинн волновалась. Она ещё с минуту подозрительно смотрит на него, а потом возвращается к работе, которой у них сегодня особенно много. *** Вдох-выдох. Венесса тоже стала соколом и хранит Мондштадт. Он, может, не герой древности, и может ему далеко до легендарной Венессы, но и у него есть то, что он хочет оберегать. Дилюк не спит и не охотится. Кэйе хочется полетать этой ночью, и он тычется Дилюку в ладонь головой, «поохотимся?». Дилюк гладит его, но у него грустная улыбка. Кэйе не нравится, когда он такой грустный. Так не должно быть. Он возмущенно хлопает крыльями, и взгляд Дилюка немного проясняется. – Прости, прости. Я в порядке. День выдался тяжёлый, – он гладит его, улыбается ему, и Кэйа думает, что хочет, чтобы так было всегда. Он склоняет голову к плечу, «всё хорошо». Если Дилюку хочется посидеть в библиотеке, то Кэйа может потерпеть без полёта, без ночного неба. Будет ещё. Сегодня вечером он приходил в таверну. Захотел увидеть его… Другими глазами. Это было зря. Это было больно. Кэйа вспомнил, что Дилюк не улыбается ему. Что смотрит холодно и отстранённо. Кэйа вспомнил, что ему нельзя касаться его. Захотелось взять за руку. Но было нельзя. Кэйа знал, что Дилюк спал часа четыре прошлой ночью. Он улыбнулся ему: – Ты выглядишь усталым, может быть, тебе стоит отдохнуть? – Не кажется ли вам, сэр Кэйа, что это не ваше дело? Как холодной водой облил. Кэйа вспомнил, что днём всё иначе. Что Дилюк не улыбается ему днем. Хорошо, что вспомнил раньше, чем потянулся заправить выбившуюся прядь волос. Он даже пьяным не забывал такие вещи. Так что вечером Кэйа закрывает глаза, думая о том, что не хочет терять улыбку Дилюка. Вдох-выдох. Он делал это много раз. Всё нормально. Дилюк почесывает птицу, которая осторожно сжимает когтями его руку. Некстати вспоминается, как раньше, давно, до, когда Кэйа каким-то шестым чувством чуял, что Дилюк расстроен, он так же осторожно ловил и пожимал его руку. Простой, понятный им обоим жест «я рядом, всё в порядке, ты можешь положиться на меня». Дилюк гладит птицу по красивым перьями, и она издает тихое клёкотание. *** – Что с ним? – Я не знаю! Он словно... Просто спит. Ничего больше. – Третий день, не просыпаясь? – Выглядит как проклятье. Что-то вроде тех метеоритов, но… – Джинн, он осторожнее, чем просто какой-нибудь охотник или фермер. – Да. Но я не знаю, что с ним. Никто не знает. *** Кэйа думает, что теряет ощущение времени. Он знал, что играет с огнём, но огонь был таким привлекательным, что он не смог удержаться. А теперь он не может вернуться, и день за днём он чувствует, как ускользает... То, что делает его человеком. Он теряет время, теряет память. Он пока помнит своё имя и свою жизнь, но не помнит, как видел мир раньше. Человеческим глазом. Не помнит, как чувствовал запахи. Не помнит вкуса. Но то, что Дилюк смотрит ласково и касается нежно, остаётся важным. Это он помнит. Наверное, это останется важным даже когда он потеряет возможность мыслить, как человек... Пару дней (Часов? Недель?) назад это пугало его. Теперь – не очень. Сколько живут соколы? Лет 20-30? Сколько этой птице? Он не знает. Но не чувствует себя плохо. Может это и не плохо. Его ошибка, но не такой плохой финал. Тёплые пальцы гладят перья, и голос что-то говорит ему, но разобрать слова получается не всегда. *** – Надо что-то делать! Нельзя просто оставить его так… – Мы делаем. Барбара делает. Только поэтому он ещё жив и не умер от голода и обезвоживания. – Джинн… – Сходи к нему сам. Знаешь... Говорят, что в таком состоянии слышат. И иногда возвращаются на голос. – Это сказки. – Тогда не делай ничего. Но не мешай мне искать средство. Я его не брошу и не сдамся. – ... Прости Джинн. – И ты меня. *** Он говорит ласково, гладит перья, и Кэйа любит его голос. Он не помнит, как сказать "я люблю тебя" ни на одном человеческом языке, но, кажется, Дилюк понимает его. Потому что говорит ласково и продолжает касаться. Позволяет быть рядом. Вкусно кормит сладким мясом. Ради этого не сложно выполнить пару поручений не так уж часто, и он всегда может присмотреть за ним с высоты. И ему, слетевшему с неба, всегда подставят руку. – Я знаю, что мне стоит сделать, но... Это сложно. Не потому что я буду выглядеть глупо, а потому что... Мы не успели поговорить нормально! Я хотел, но... Звучит расстроено. Дилюк расстроен. Плохо. Кто-то расстроил его, и Кэйа был бы счастлив лично выцарапать ему глаза. "Не грусти". Птица злится на того, из-за кого Дилюк расстроен. Печаль – плохо. Поохотимся? Дилюк гладит птицу по красивым перьям и думает о том, что чувствует себя безумно одиноким в мире, в котором его утешает только птица. Раньше Кэйа бы... Кэйа... Он рвано выдыхает сквозь зубы, и сокол издаёт беспокойный клёкот, тычется в щёку головой, и Дилюк гладит умную, верную птицу. – Да, спасибо, умница. Я тоже тебя люблю. Ты права. *** – Я был не прав тогда. Прости. Я не могу тебе верить... Я сказал бы так раньше. Я хотел, чтобы всё было враньем. Но на самом деле... Я же знаю тебя. И я видел, что ты делал. И... У меня нет причин не верить тебе. Я видел, как ты любишь этот город, и я видел, как он любит тебя в ответ. Просто, если признать, что тебе можно верить... То я поступил ужасно. Мне жаль. Я... Я давно не извинялся. Я отвык это делать. Я отвык... Говорить с людьми искренне. Как и ты. Прости мне это. Я скучаю по тебе. Ты нужен мне. Если ты очнешься, я клянусь, я не оттолкну тебя больше, хочешь – попрошу прощения на главной площади?.. – И подаришь бутылку лучшего вина? – голос у Кэйи слабый, неуверенный, он лежит, не двигаясь, словно забыл, как это – двигаться, за прошедшее время. Но смотрит на Дилюка. Потом словно очнувшись, моргает и начинает улыбаться. Точно вспоминает, как это делать. Дилюк сжимает его руку теплыми пальцами. Где-то встряхивает головой и расправляет крылья птица, она не думает о потерянном времени, она думает о том, что пора есть. Кэйа улыбается, а Дилюк прижимает его руку к своему лбу. – Любую бутылку, выберешь сам.