Cherry

Дрожь по телу являлась проводником самых назойливых мыслей. Она не оставляла шансов отыграться, взять реванш и, возможно, хоть раз в этой жизни победить то, чего люди боятся. И от чего уже порядком тошнило. Победить смерть. Темнеющие круги под глазами кричали о недосыпе, но как бы ни старался персонал отправить Феликса домой, он сидел напротив бывшей палаты Хёнджина и что-то проговаривал одними губами. Со стороны казалось, словно он зачарованный: смотрит в одну и ту же точку, то ли пытаясь принять реальность, то ли всеми силами отталкивая её от себя. Ты мне не нравишься. Я хочу другую. Довольно детское, непроработанное желание, но именно оно сдерживало Феликса, чтобы ему снова не пришлось вспоминать опустошение, которое он почувствовал, когда аппарат, подключённый к его другу и призванный спасать, оберегать, защищать, вдруг издал пронзительный писк. В горле пересохло, из груди вырвался хриплый стон, который, непременно, превратился бы в крик, если бы Феликс смог совладать с эмоциями. Но он чуть не потерял сознание, его шатнуло в сторону, мерзкий привкус чужой крови почему-то остался на языке. Врачи подготовили нашатырный спирт — Ли справился без него. Выдавали лишь ладони, покрытые настоящим, внезапно появившимся холодом. Последствие истерики, которой не дозволено было выйти наружу. Она осталась сидеть глубоко внутри, от того Феликсу сейчас было сложнее всего найти дорогу к себе. Больничные стены могли только усугубить положение юноши, поэтому медсёстры безуспешно, но всё же пытались уговорить его вернуться домой. Феликсу было всё равно: перед собой он не видел никаких стен, потолков, полов и прочих элементов, составляющих комнату или коридор. Всё это — такие мелочи, по сравнению с тем ужасом, что застыл перед глазами, как навязчивое видео с самой популярной в мире видео-платформы. Ролик раз за разом повторялся, и как бы Феликс ни старался убрать его из своих рекомендаций, он возвращался. Словно кто-то нарочно заставлял смотреть его снова и снова, чтобы, в конечном счёте, смириться. Но у Ли теперь в запасе была куча терпения, он мог с этим справиться, только пока не видел причины, которая для подобных обстоятельств послужила бы хорошим оправданием. Есть ли вообще нечто такое, что могло бы оправдать смерть? Или зря он всё это время верил в чудо? Просветом в его голове оказалось самое яркое воспоминание за прошедшие годы: Хёнджин показал ему необычную кофейню в Сеуле, не задумываясь, назвав её лучшей. Дело было не столько в картинах различных художников и даже не в приветливом персонале, который улыбался по-настоящему. Для Хвана это место стало особенным, потому что именно здесь ему пришла идея нарисовать портрет Феликса в кофейно-золотых тонах. Затем он добавил цвета осени: коричневый, оранжевый, где-то даже неяркий красный. В его голове картина выглядела безупречно, хотя на деле она получилась не совсем такой, Хёнджин всё равно был ею доволен. А самое главное — она понравилась Феликсу. Мешаясь со слезами, что неустанно капали из покрасневших глаз, по губам парня скользнула улыбка. Она была недолгой, её сменило отчаяние, окатившее ледяной волной. Его осколки впивались в позвоночник, заставляя вздрагивать при каждом новом всхлипе. Если бы Феликса спросили, какую боль он испытывал, он бы не ответил. Из всех видов не смог бы выбрать один, потому что ему казалось, что он ощущает все сразу. За каждым вдохом стоял более сложный выдох: Ли почувствовал тяжесть в горле, на мгновение даже подумал, что задыхается. Лучше бы так и было. Без Хёнджина, он не побоится этой фразы, всё стало бессмысленным. Будто от него силой оторвали то, что должно было навечно остаться с ним. Наивно полагал, что они неделимы. Что один без другого не проживёт, тогда почему, исключив одного, второй остался жив? Почему именно на него взвалили ношу пронести все эти чувства внутри себя, пока слабое нечто в груди ещё билось? Феликс больше не мог называть это сердцем. Какое же это сердце, если оно продолжало биться, несмотря на то, что уже погибло? Самым страшным оставалось осознание, что сейчас Ли действительно один: неизвестно, как сложится судьба у Минхо, как на это отреагирует Чан и будет ли препятствовать суду, что Чанбин скажет младшим, как объяснит то, что группа на грани распада — и это настоящий пустяк в сравнении с тем, что случилось до. Как вообще теперь объяснить то, что Хёнджина больше нет? – Как ошибка? Вы точно проверили? – мужчина прошёл мимо Феликса так быстро, что парень не успел проследить, куда он направлялся и откуда вышел. Он был в халате, и этого было достаточно, – как вы можете работать здесь, будучи такими безответственными? Феликс почти не слышал дальнейшую ругань, хотя понимал, что отчитывать младших врачей — привычное дело, особенно, если те халатно относились к своим обязанностям. В какой-то мере для него это стало отдушиной: всё продолжало жить, несмотря на большие потери. – Я ещё раз повторяю, вы все, нахрен, уволены. Чтобы лиц я ваших здесь не видел: ни завтра, ни послезавтра, ни через 10 лет. Мария, прошу тебя, принеси мне отчётную карточку, нужно взглянуть на время смерти. Стройная девушка натянула маску на лицо и, кивнув, скрылась за полупрозрачной дверью. Она вернулась через пару секунд, чем удивила Феликса. Происходящее немного бодрило, поэтому парень постепенно приходил в себя. Он не понимал, что конкретно случилось, но такая суета кого угодно привела бы в чувства. – Они проверили аппарат? Он действительно сигнализировал смерть? – мужчина опустил взгляд на бумаги, пролистывая одну за другой, пока девушка подробно рассказывала ему то, что видела, – время даже другое стоит. Кто позволил этим полоумным работать в месте, где приносят клятву Гиппократа, чёрт бы их побрал. – Прошу прощения, если бы была моя смена… – Успокойся, Мария. Я зол, но не на тебя, – врач попытался улыбнуться, но тут же стал серьёзным, вернув девушке карточку, – скажи ответственным, чтобы сопроводили его в мир живых, пожалуйста. – Простите? Вы же всех уволили, – Мария сжала папку в руках, боясь попасть под горячую руку, – и что значит «в мир живых»? – Господи, просто переведите пациента из палаты номер 44 обратно в палату 27. На четвертом этаже, игнорируя все советы архитекторов, у нас покойники. А он оказался там по ошибке. Феликс, уже окончательно пришедший в себя и заинтересованно слушавший разговор, перевёл взгляд на дверь, напротив которой сидел точно вечность. 27. Инстинктивно сорвавшись с места, чем перепугал проходящих мимо него людей, Ли стремительно сократил расстояние, добравшись до конца коридора. Дрожащими руками он вцепился в плечи мужчины, казалось, совершенно не соображая, как выглядел и какие законы нарушал. – Скажите… умоляю, скажите, что он действительно жив. – Молодой человек, Вы здоровы? Вам нужна помощь? – Скажите, что он жив! – Да кто, боже мой, кто жив? О ком Вы говорите? Феликс поджал губы, чувствуя, как снова теряет сознание: сильные эмоции ещё долго будут действовать на него таким образом. Его повело в сторону, но мужчина придержал парня за локоть, жестом попросив Марию принести стакан воды. – Давайте присядем, – Ли ощутил надёжную опору, но совсем не хотел признавать собственную слабость. В глазах читалось напряжение, и мелькала надежда. Должно было остаться хоть что-то, к чему в этом долбанном мире можно было вернуться, – теперь можете говорить спокойно? Кто Вам нужен? – Пациент из… 27 палаты. Как его зовут? Мужчина немного нахмурился и, дождавшись Марию, забрал у неё карточку, пролистывая до нужной бумаги. Девушка протянула стакан Феликсу — на удивление, тот охотно принял его, почти залпом опустошив. Только сейчас парень понял, насколько вымотал себя, и чем это могло для него кончиться. – Вы извините, у нас тут все с почерком, будто их выпустили из адской академии каллиграфов, – врач вгляделся в буквы, написанные, видимо, второпях, – корейское имя вроде… Хван Хёнджин. Про него Вы спрашивали? Ли с силой сжал пустой стакан. В ответ на свой следующий вопрос он рассчитывал услышать не меньше, чем твёрдое «да», но задавать его теперь, осознав ситуацию в полной мере, было трудно. Голос предательски дрожал, слова застревали где-то на половине, словно их удерживала невидимая сила. Мужчина заметил смятение юноши и, посмотрев на Марию, уже был готов отправить её за вторым стаканом воды, добавив успокоительное на этот раз, но Феликс качнул головой, протолкнув ком в горле. Сглотнул и, немного ослабив хватку, взглянул на врача. – Каковы шансы, что я сейчас не сплю, и Вы мне скажете, что он жив? Если предположить, что такое возможно, то… – Вы задаёте странные вопросы, но Ваше смятение мне понятно. Врачи, уж слава богу больше не наши, которые занимались Вашим знакомым, допустили критическую ошибку. Пациент был в коме, произошло кровоизлияние в мозг, и при быстром реагировании есть малая вероятность человека спасти. Но аппарат всех перепугал, за некомпетентностью осталось последнее слово, – мужчина говорил спокойно, наблюдая за тем, как менялись эмоции Феликса из раза в раз, – он в тяжёлом состоянии, но шансы на жизнь у него неплохие. Ли коснулся затылком ровной стены, шумно выдохнув, словно с этим отпустив всё то, что изводило его несколько… минут? Ему казалось, что прошли целые часы. Если бы нужные люди вовремя не среагировали, получается, Хёнджин бы действительно умер? А на самом деле у него есть возможность начать всё заново. После всего, через что Феликсу пришлось пройти в одиночку, находясь в этом белоснежном коридоре, подобные слова звучали не по-настоящему. Как искусственные, как чья-то очередная шутка, но им хотелось верить. Даже если он снова попался бы на уловку судьбы. – Спасибо. Мужчина к этому явно был не готов. Он не подал виду, тем не менее, не смог до конца скрыть своё удивление. – За что Вы меня благодарите? – За то, что вернули мне смысл жизни.