Бля, я тя люблю, Арс

Почему-то именно весной случается все самое неожиданное. Весной влюбляются так, что напрочь теряют голову, и, наоборот, внезапно и болезненно расстаются без шансов все вернуть. Весной делают глупости и совершают поступки, о которых впору пожалеть, — но не жалеют.       Весна же.       Влюбиться в соседа по парте — та ведь еще глупость? Но списывать ее на время года у Антона никак не получается, сколько бы он ни старался. И забить на неадекватно трепещущих в животе бабочек, которые щекочут нутро хрупкими крыльями при каждом столкновении взглядов с ним, тоже не выходит. А Шастун пытался, честно.       Потому что, ну... Они с Арсом большую часть жизни знакомы, одиннадцать лет за одной партой, как-никак, а эта дурость только сейчас в голову ударила. С чего бы ей вообще?       Да ни с чего, казалось бы. Просто в один момент, в конце апреля, Антон понял, что на выпускном увидит самого близкого человека в этой школе в последний раз. Потому что у этого «самого близкого человека» планы на покорение северной столицы построены вот уже как пару лет, и отступать от них он не собирается. Наполеон, ёпта.       Шастун на Попова за это злится. Но если быть точнее, тихо психует, не подавая вида, ведь мешать лучшему другу пойти дорогой своей мечты — последнее дело. А Антон ведь не эгоист?.. Наверное. Он и сам в себе уже совсем запутался.       Ведь в голове элементарно не укладывается, что расстаться придется так скоро и, скорее всего, навсегда с тем, кто значил все эти годы так много. Как оказалось. С тем, с кем, бывало, грызся до драк и фингалов, а потом соревновался, на ком быстрее заживет; с тем, с кем дружил настолько крепко и самоотверженно, что по всей школе расползались сплетни и дурацкие слухи, а одноклассницы задавали вопросы о свадьбе, ни на секунду не задумываясь о том, что в России однополые браки по-прежнему запрещены, и только ради Арсения с Антоном их не легализируют.       Мальчишки лишь смеялись. И Шастун смеялся. Когда-то эти мысли его веселили, а не вгоняли в кризис идентичности. Да уж, было время.       Сейчас уже как-то не до смеха. Хотя бы потому, что Антон не думал, что когда-нибудь вообще будет вынужден скрывать свои чувства от кого-либо. А факт, что от лучшего друга, — это вообще пиздец.       А что Арс? А Арс словно в глаза долбится. Всю жизнь такой внимательный и чуткий, сейчас словно не видит, как Шастуна хреначит даже от случайного касания пальцев. Даже не спрашивает банального «Что случилось?». У Антона в этой ситуации на выбор два варианта мысли: либо он просто охренительный актер, либо Попову на него стало резко плевать, чего за одиннадцать лет не было ни единого раза. Даже когда ссорились и не общались неделями, он то и дело ловил на себе осторожный взгляд серо-голубых глаз, чувствовал, что друг по-прежнему с ним, пусть и не рядом.       «И что мне с тобой делать?!» — эту фразу Антон — еще чуть-чуть — и завоет вслух. А пока только мысленно проклинает Питер и все то, что так сильно манит туда Арсения.       — Ай! Антон, блин! — взвизгивает Арина, которой Шастун, вновь потерявшись в мыслях о Попове, неосторожно наступил на ногу.       Еще одна причина, по которой он на все сто уверен в том, что по-настоящему влюблен в своего лучшего друга, — это то, что не может перестать думать о нем даже во время репетиции выпускного вальса. Ни разу не отвлекает и тот факт, что классная руководительница поставила с ним в пару самую красивую и популярную девчонку среди всей параллели.       — Извини, задумался, — он неловко отходит от девушки на пару шагов, отпуская ее талию. — Ты как... Нормально?       Выглядит Антон сейчас, скорее всего, жалко. Не хватает только начать нелепо разводить руками или чесать затылок — спасибо на том, что парень этим не страдает.       — Шастун, ну что там у вас!? — требовательно зовет учительница с другого конца спортзала, останавливая остальные пары.       — Все в порядке, Елена Алексеевна! — отзывается вместо него Арина, и Антон даже слов подобрать не может, насколько он ей благодарен. — Мы немного сбились, можно еще разок?       Девушка премиленько улыбается и строит глазки классной руководительнице, а та просто не может отказать своей гордости, умнице-красавице и далее по списку.       — Ладно, последний раз под музыку, и бегом на математику! — строго командует женщина. — А после уроков снова в зал. У вас выступление завтра, а вы «сбиваетесь». Всем понятно?       Одиннадцатиклассники вяло отзываются усталыми «Да» и «Ладно». У некоторых моральных сил хватает только на кивок. Они все сейчас такие — замученные выпускники, которые спят часов по шесть — максимум, а в остальное время готовятся к ЕГЭ, сидят на бесполезных уроках по предметам, которые даже сдавать не собираются, и репетируют вальс с музыкальным номером. И все это на фоне цветущей вовсю весны за окном с ее по-летнему жарким солнцем, уже потихоньку разрешающим влезать в шорты, и яркой зеленью под ногами и над головой, еще сильнее сбивающей с толку и учебного настроя. Как будто все экзамены позади, и единственная головная боль — найти компанию для совместного похода на пляж.       А Шастуну не нужна никакая компания. Ему бы только одного человека... Схватить и не отпускать никогда, окружить таким теплом, чтобы у того и мысли не было съебать в свой ледяной Питер. Чтобы понял: с Антоном лучше. И чтобы не забывал ни на секунду.       На этот раз чудом получается закончить танец без чужих отдавленных ног и замечаний со стороны классной. Она, кажется, даже остается довольной, пусть и бескомпромиссно гонит на алгебру, которую упорно называет «математикой», будучи учителем русского языка и литературы.       Арина машет на прощание ладошкой и улетает вперед по коридору, лучезарно улыбаясь (скорее всего, на следующий урок она не собирается), а Шастун лишь успевает устало приподнять уголки губ ей вслед. Девочка-солнце. Влюбился бы, если б не утонул в порой удивительно ярких голубых глазах лучшего друга немногим ранее.       В кабинете Ирины Александровны, математички, невыносимо жарко, и Антону с Арсением не повезло больше всех. Парни — «счастливые» обладатели мест за последней, пятой партой в первом ряду от окна, а потому почти летнее беспощадное солнце особенно жестоко измывается именно над их спинами. Шастун после каждого урока здесь бегает курить в туалет, прижимаясь спиной к прохладной настенной плитке, а Арс бьет по рукам и качает головой, прицокивая языком, потому что «Сигареты — это плохо». И почти всегда хочется ответить, что по-настоящему плохо — это игнорировать чувства близкого человека, а курение — так, небольшой грешок, ненадолго оставляющий запах табака на руках и одежде.       Антон переступает порог этого — буквально — пекла перед самым звонком. Лучший друг отрывает глаза от учебника и перестает вертеть в пальцах карандаш, и очаровательно — черт, кажется, раз в сто милее, чем Арина, — улыбается в знак приветствия.       — Ну что, натанцевался? — Попов хитро, прямо по-лисьи щурится, глядя на друга, занимающего соседнее место за партой, и передразнивает слова завуча двухмесячной давности: — «Как красиво, когда выпускнички танцуют»!       Сам Арсений сразу же просек, что все эти вальсы на последнем звонке — дело непростое, и отнимет кучу свободного от учебы времени, что ему совсем не нужно. Но Шастун же активист, ему же нужно поучаствовать во всем, что организует родная школа. От веселых стартов до КВНа, и, вот, вальса еще теперь.       — Ну Арс, хорош, — хмурится Антон и прячет жалобный взгляд в тетради, которую достает из рюкзака и открывает на странице с домашкой. Алгебра и геометрия — единственные, к слову, предметы, по которым он не забросил выполнять домашние задания. Через силу и через боль, как говорится, но лучше уж так, чем потом стоять перед всем классом с опущенной головой и выслушивать самые настоящие унижения от учительницы старой закалки.       — Да я ж шучу, Шаст, — Арсений усмехается, по-видимому, ни разу не извиняясь, но все же тушуется. Или Шастуну это только кажется? Черт его разберет, этого Арсения.       — Пятая парта, я вам не мешаю? — раздается грозный голос Ирины Александровны, и замолкает не только упомянутая пятая парта, но и весь остальной класс, до этого момента тихо перешептывающийся.       А Антон вновь краснеет. И не только из-за замечания. Когда многоуважаемая математичка начинает урок, он улавливает краем уха задорный шепот с парты, что прямо перед их с Арсом. Одна из девчонок, сидящих за ней, наклоняется к уху подруги и комментирует: «Ну, Шастуны — как всегда». Когда-то это шутка была такая — называть друзей одной (почему-то именно антоновой) фамилией, а теперь, вот, нихера не весело. Теперь у Антона от этих «Шастунов» начинается бисексуальная паника, а алгебра, на которой парень собирался сосредоточиться еще несколько минут назад, становится вообще не к месту. Он тупо списывает то, что появляется на доске строчка за строчкой, но мыслями находится далеко не на уроке.       Сегодня уже двадцать третье мая, завтра — двадцать четвертое, последний звонок, а он Попову так и не признался. Изначально, когда что-то похожее на уже не дружеские чувства только-только появилось, Шастун вообще не собирался никому ни в чем признаваться, но сейчас только одна мысль о том, что с Арсом придется расстаться навсегда, так ничего и не сказав, душит своей несправедливостью. Ну просто не может все закончиться молча. Не для этого он столько мучился. Может, и хорошо, что выпускной уже скоро. Терять особо нечего. Странным образом это добавляет смелости.       Но думать о том, как рассказать другу обо всем, еще невыносимее. Вслух не сможет — сто смущающихся Шастунов из ста. Сообщением в мессенджере — наоборот, слишком глупо и ссыкливо. Идея приходит сама собой, когда Антон пытается найти золотую середину.       Написать записку.       Парень украдкой косится на соседа по парте: Арсений сидит, подперев подбородок ладонью, и решает охренеть, какие сложные, уравнения из второй части ЕГЭ по профильной математике с легкой улыбкой. То есть, на Шастуна не смотрит. Опять. Ну, сейчас это ему только на руку.       Антон осторожно открывает тетрадь с конца и, стараясь не привлекать ничьего внимания, максимально тихо вырывает небольшой клочок бумаги — простите уж, Ирина Александровна, это для высшей цели. Кажется, учительница не слышит, а Арс не замечает шастуновского копошения, и можно даже, наверное, выдохнуть. Только вот…       Че писать-то?       Антон не поэт и даже не прозаик — тут и речи нет о том, чтобы долго и красочно объясняться. Но и коротко и ясно у него не получится, захочется сразу приписать всякие «не знаю», «не уверен», «наверное» и «кажется». Как же, блять, сложно с этим Арсением. Даже подступиться — уже испытание и нервотрепка.       Пока Шаст, нервно грызя кончик ручки, думает, что же такого написать в письме к возлюбленному, у доски, одну за одной решая довольно объемные задачи, сменяется три человека, а урок, по ощущениям, подходит к концу. Антон делает глубокий вдох, собирая всю свою решимость, и быстро, пока не передумал, строчит своими не самыми ровными буквами:       «Бля я тя люблю, Арс».       И добавляет «пиздец» в конце. Для пущей мужественности.       Ну вот и все. Готово. Осталось только передать адресату как-нибудь и незаметно и, главное, так, чтобы он увидел. Обязательно увидел. И тупить бы так Шастуну до конца урока, но на помощь неожиданно приходит сам Арсений.       — Ирина Александровна, — зовет он учителя, вытягивая вверх руку, — я решил, можно к доске?       А Антон смотрит на друга чуть ли не с открытым ртом и не верит глазам своим. Потому что Арсу никогда не нравилось решать задачи у доски, блистая знаниями перед всем классом. Ему бы у себя в тетради решить, а затем сдать на проверку вместе с остальными, и не выпендриваться. Исключение — только когда вызывают пофамильно, чего, кстати, в последние годы давно не было. Не младшеклассники, в конце концов, чтобы через «не хочу» заставлять учиться и отвечать.       И пока Арсений у доски заново расписывает задачу (а не переписывает уже решенную из своей же тетради, зачем-то оставив ее на парте и вооружившись одним — общим на двоих — учебником), Шастун думает, куда же запихнуть несчастный клочок бумажки. Было бы все просто еще года четыре назад: забросить в пенал и не ебать себе голову бесконечным «Найдет или нет?». Ну конечно, найдет. Даже если записка затеряется среди кучи цветных карандашей и набора ручек — от синей до зеленой — все равно будет прочитана этим же вечером, когда прилежный семиклассник Арсений Попов сядет за уроки.       Но нет, мы же «взрослые». Мы не только пенал — мы не все учебники с собой носим. Парта у парней совсем пустая. Только две толстые тетрадки и по ручке, найденной где-то наверняка под лестницей, у каждого. Ну, у Попова еще и карандаш. От прежнего Арсения мало, что осталось, а Шастун никогда не был особо старательным в учебном плане. Поэтому, когда первый начал постепенно, но стремительно, меняться, учителя даже подшучивали: «С кем поведешься…»       Так что вариантов у Антона, по сути, и нет. Он зыркает по сторонам, стараясь не вертеть башкой, — осторожничает — исподлобья смотрит на математичку и друга, стоящего спиной к классу, и одним быстрым движением подкладывает бумажку под чужую тетрадь за пару секунд до того, как ее владелец поворачивается к нему лицом. Выдыхает.       Браво, Антон, ты теперь девочка-подросток из американского сериала.       Звенит звонок, и Шастун едва может усидеть на месте, пока учитель задает домашку и отпускает Арсения, идеально справившегося с заданием, на место. Какой-то черт дергает Антона поднять на друга взгляд. Парень прекрасно знает, какой он, этот взгляд, со стороны — извиняющийся, со сведенными бровями, наморщенным лбом и плотно сжатыми губами. Жалкий. Становится стыдно за себя и эти свои взгляды — хоть под землю проваливайся. Его постоянное желание в последнее время, в общем-то. Особенно, когда Арс в ответ улыбается настолько тепло и искренне.       Хочется вырвать из поповских рук его тетрадь вместе с запиской и выкинуть нахрен свое признание в мусорку обязательно с какой-нибудь гадостью — чтобы и мысли не было достать ее оттуда, а тетрадь вернуть другу попозже, извинившись за свой внезапный псих.       Но нельзя. Антон достаточно намучился для того, чтобы сейчас идти на попятную. Поэтому он хватает с парты все свои немногочисленные учебные принадлежности, рюкзак — с пола, и вскакивает с места, ничего Попову даже не говоря. Шастун пулей вылетает из класса и широкими шагами направляется на задний двор школы, а в голове целый ворох всякой неприятной чуши, которую он настойчиво глушит упрямым «Нечего терять».       Нужно срочно перекурить перед седьмым уроком, химией. Без сигареты он не высидит еще час рядом с Поповым, который его чувства, разумеется, не примет, и единственная химия, которая Антону с Арсом светит, — это вот, в расписании.       Шастун самого себя с ума сведет своей паранойей.

***

      В день «Икс» все идет мимо планов. Во-первых, с пробуждением приходит осознание, что последний звонок — ни фига не последняя встреча с другом. Впереди еще вереница единых государственных, а после них еще и выпускной вечер в компании одноклассников, родителей некоторых из них и классной руководительницы.       Во-вторых, небо с самого утра заволочено тяжелыми тучами, которых вчера и в помине не было.       А в-третьих, по приходе в школу Антон узнает, что Арина успела где-то подхватить простуду, и танцевать выпускной вальс ему не с кем. И не за чем больше, соответственно. Сердце покалывает разочарование. Так долго репетировал, и все ради чего? А еще за маму обидно, проснувшуюся в шесть, а то и пять утра только ради того, чтобы погладить сыну парадные пиджак с брюками. Тупо на линейке постоять он может и в школьной форме, а вот вальс… Мама хотела посмотреть хотя бы запись. Ну ладно, видео он ей где-нибудь найдет, или даже сам снимет, только смысла в этом уже не будет.       — Ты смотри, какой красивый, — знакомый и приятный до судорог где-то под диафрагмой голос вмиг заставляет забыть и об отменившемся вальсе, и о словах оправдания перед мамой.       Арс. Стоит и улыбается. Полуласково-полухитро. Как всегда. Как всегда, прекрасно.       Антон тяжело сглатывает, изо всех сил старается не мельтешить по чужому лицу глазами, выдавая панику. Ищет доказательства того, что о его чувствах, как минимум, узнали, и… Не находит. Неужели, не прочитал? Не заметил? Так и оставил лежать на парте, как ненужный мусор, открестившись: «Это не мне»?       — Земля вызывает Шастуна, прием! — Попов щелкает перед лицом пальцами и беззвучно посмеивается. Не успевает Антон пережить внутреннюю микро-депрессию, как собеседник тут же накрывает новыми эмоциями. Арс — это какая-то катастрофа, честное слово. — Пойдем в класс, пока дождь не ливанул.       Арсений хватает друга за руку и тащит в здание школы, а у Антона в голове вертится только восторженное «Он назвал меня красивым…». Лишь спустя несколько секунд доходит, что и здесь не обошлось без легкой, чисто арсовой иронии, и Шастун спешит оправдаться и одновременно поделиться:       — Мама для вальса погладила, а я танцевать не буду даже. Аринка заболела.       Попов понимающе кивает, о чем-то про себя задумываясь. Ничего не говорит, но Шастуну и этого хватает: Арс рядом, держит за руку и внимательно слушает.       Сегодня у выпускников праздник. Никаких занятий: только классный час и линейка вместо второго урока. В классной комнате одиннадцатого «А» вокруг кипящего чайника суетятся девчонки, раскладывают по пластиковым тарелкам заранее заказанную пиццу и расставляют кружки. Не одноразовые стаканчики, а самые настоящие кружки из керамики, стекла и фаянса, принесенные в этот кабинет однажды и обитающие в нем уже лет шесть. На них даже подписей никогда не было — все прекрасно знали, где чья. Как в настоящей семье, что ли. Парни сдвигают парты, громко шутят и так же оглушительно смеются, и только что подошедшие Арсений с Антоном легко вливаются во всеобщее веселье, запечатляемое на камеру смартфона немолодой классной руководительницей, сидящей за преподавательским столом и умильно улыбающейся.       У всех остальных классов скучные лекции с поздравлениями, а у них — праздник. Вечно не такие, как остальные. Дружнее, чем остальные. Может, поэтому Арсений, что Шастуну ближе всех одноклассников, вместе взятых, так легко стал для него чем-то большим?..       Где-то в середине урока и в самый разгар уютного чаепития серое небо начинает потихоньку рваться и ронять на землю первые, редкие дождевые капли. Елена Алексеевна провожает взглядом те из них, что стекают по стеклу снаружи окон классной комнаты, и заверяет саму себя вполголоса: это ненадолго, к линейке солнышко обязательно появится.       Но к концу классного часа небо прорывает окончательно, и классная руководительница начинает звонить коллегам, а затем и завучам, тревожно щебечет о чем-то, во что Антон почти не вслушивается. На перемене она выбегает на экстренный учительский совет, и, вернувшись к началу второго урока, сообщает:       — Ребята, линейка переносится в актовый зал. Вещи можете оставить здесь, кабинет я закрою. Ну что, строимся?       Последний вопрос она задает с легкой улыбкой, прекрасно понимая, что строем и по парочкам «мальчик-девочка» ее ученики ходили в последний раз только в начальной школе. И выпускники об этом тоже думают, но послушно выстраиваются точно так же, как и много лет назад. Потому, что это — уж точно в последний раз. Потому, что день особенный.       После того, как Елена Алексеевна закрывает дверь кабинета на ключ и встает во главе колонны своих родных учеников, строй приходит в движение. А Шастун с Арсением — последней парой. Совсем как десять лет назад. В их классе почему-то всегда девчонок было меньше, чем мальчишек.       Классная руководительница ведет их по коридору, и Антон видит, как у некоторых девушек начинают едва заметно подрагивать губы. Все-таки, их слишком просто растрогать. Самому, конечно, не легче, когда Арс словно невзначай касается свободной руки, но Шастун мужественно терпит. Он не девчонка какая-нибудь, ну уж нет.

***

      На линейке скучно. Сначала долго-долго в микрофон говорит директор, затем долго-долго говорят завучи, все по очереди. Антон даже некоторых и по именам не знает — настолько их в штате школы, оказывается, много. Они вручают грамоты и дипломы с медалями спортивным командам и участникам олимпиад, а когда дело доходит, наконец, до КВНщиков и прочих, так сказать, развлекателей, ему тоже приходится выйти к сцене и постоять с дипломом в руках среди всех этих спортсменов и отличников. Везет, что «активисты» — номинация последняя, и долго это терпеть не приходится.       Не то, чтобы ему это неприятно. Все-таки, со средней школы на сценах выступает, да еще и с таким жанром, как юмор. Просто почему-то неуютно от всего лишь одного пристального взгляда. Арсения. Парень мягко, даже с какой-то гордостью, улыбается, аплодирует, а взгляда от друга не отводит ни на секунду.       Шастун, игнорируемый ровно с того самого дня, как понял, что влюбился, теряется в ощущениях. И приятно, что вот оно, наконец-то, это долгожданное арсово внимание, и страшно-подозрительно от неожиданной смены его поведения.       Своего самого близкого друга Антон никогда до конца не понимал. Да и не поймет, наверное.       Когда заканчивается официальная часть, и начинается концертная, Шастуну снова тошно. Особенно, когда на центр зала выходят пары, и раздаются первые аккорды вальса. Перед глазами снова встает заболевшая Аринка, вложившая в репетиции не меньше сил, чем он, и мама, что наверняка расстроится. За что ж ему это все?       — Пойдем, — неожиданно, до мурашек по затылку, раздается голос Арсения прямо на левое ухо.       — Куда? Арс? — парень негромко восклицает, когда его хватают за руку и резче, чем можно было бы ожидать, дергают назад.       Но друг не отвечает, лишь с загадочной улыбкой тянет Антона в самую задницу толпы, подальше от центра, где начинают вальсировать пары, составленные из ребят со всей выпускающейся параллели.       За спинами увлеченных представлением зрителей они пробираются к неприметной двери слева от сцены, и Попов, не желая слушать шастуновские удивленные возражения, юркает в небольшую комнатку, затаскивая вслед за собой и Антона. В помещении, что давно служит школьным артистам своеобразной гримеркой, на удивление, пусто, и, кажется, других людей не ожидается. Кроме тех дураков, что решили запереться здесь прямо во время торжественной линейки.       — Арс, что вообще?..       — Потанцуем?       Шастуна нагло перебивают, не отвечая на вопросы, но он ни на секунду не обижается. Нельзя обижаться, когда Арсений приглашает на танец таким проникновенным, забирающимся под кожу и остающимся там навсегда, голосом.       — Д-д-давай, — Антон неуверенно кивает и с трудом сглатывает ком, вставший поперек горла, покорно вкладывая свою ладонь в протянутую арсову.       Попов тут же притягивает Шастуна к себе, так близко, что у того дыхание перехватывает, а ладонь словно сама по себе оказывается на чужой талии, немного дерзко забираясь под пиджак. Антон горячий — Арсений это через тонкую рубашку чувствует.       У Антона ноги готовы подкоситься, а мозг не в состоянии поверить в происходящее, когда их пара, совершенно одна в маленькой каморке за актовым залом, начинает неловко вальсировать в такт мелодии, доносящийся из-за двери. Даже погода, кажется, настолько — как, собственно, и Шастун — охренела, что дождь закончился.       Арсений, до этого момента самоуверенно улыбающийся и спокойный, почему-то словно напрягается и почти не дышит. В глаза Шастуну больше не смотрит, буравя серьезным взглядом прямо стоящий воротник его выглаженной рубашки. Антон смотрит на друга сверху вниз, пытаясь догадаться и боясь спросить, что случилось. И когда вот-вот собирается как-то отшутиться от появившейся неловкости, Арс вдруг поднимает слегка растерянный взгляд, а Шастун в который раз ловит себя на мысли, что друг ему нравится куда больше, чем должен бы. И это, наверное, не совсем нормально.       Тот делает глубокий вдох, и Антон, боясь спугнуть момент, почти невольно задерживает и свое дыхание. Старается не дышать и тогда, когда Попов тянется ближе, собираясь что-то сказать. Что-то очень и очень важное.       — Я... — Арсений ведет языком между плотно сжатыми губами, прикусывает нижнюю, и наконец говорит: — прочитал твою записку.       У Шастуна все внутри переворачивается вмиг. Его пробирает ледяная волна где-то под кожей, и тут же накатывает не дающий вдохнуть жар. Он опаляет щеки, затылок и даже кончики ушей, а в голове Антона крутится на руках и бьет в тарелки игрушечная, та самая, мемная, обезьянка. И единственным, что удается выдавить из себя, оказывается:       — И?..       Арсений, ни слова ни говоря, встает на цыпочки, и оставляет на горящей скуле прохладный поцелуй. Легкий, как прикосновение весеннего ветерка. Антону кажется, что друг сейчас, как обычно, сбежит, оставив после себя лишь шлейф-вереницу вопросов, но в голубых, особенно ярких именно сейчас, глазах — непоколебимая уверенность, говорящая — нет, кричащая, — что на этот раз Арс никуда не денется.       — У тебя очень красивые глаза, — вдруг начинает он вполголоса, так и оставшись стоять почти вплотную к Антону, — яркие, как будто светятся изнутри. А сейчас, — Попов кивает в сторону окна, давая понять, что говорит о солнце, словно бы на секунду выглянувшем из-за туч и озарившем своими лучами лицо Шастуна, — так вообще, как Париж. Увидеть и умереть, — нежно улыбнувшись и хохотнув, он продолжает: — Я давно заметил. И… я тоже тя люблю, Шаст. Но ругаться не буду.       Арсений мягко усмехается и отводит взгляд опять куда-то к шастуновским пуговицам на рубашке, а Антона накрывает такой мощной волной нежности, которая, если бы была осязаемой, наверняка смыла с лица земли не один прибрежный город.       — М-можно?.. — неровно выдыхает Шаст, приподнимая лицо одноклассника за подбородок, и, не дожидаясь ответа, целует прямо в растерянно раскрытые губы.       Антон старается — честно, старается, — не быть грубым и настойчивым, ведь Арс, лишь только что принявший его чувства, может испугаться и оттолкнуть. И плевать, что этого момента Шастун ждал хрен знает, сколько. Плевать — лишь бы другу было хорошо. Лишь бы продолжал так страстно и взволнованно отвечать на поцелуи и жаться вплотную, полностью отдаваясь чужим, обнимающим за талию и плечи, рукам, под затихающую мелодию выпускного вальса.       Парни синхронно отстраняются друг от друга, когда в две головы одновременно приходит понимание, что в гримерке вот-вот окажутся только что выступившие ребята. Они обмениваются короткими, но такими искренними, взглядами, дарят друг другу такие же объятия и выбегают из комнатки через вторую дверь. Ровно за секунду до того, как там оказывается кто-либо еще.       Антон с Арсением тихонько и, вроде бы, незаметно, возвращаются в актовый зал, и лишь немногие из тех, кто окидывает двух друзей случайным взглядом, замечают, что те крепко держатся за руки.

***

      У всех экзамены, а у Шастуна — любовь. Настоящая, и самая яркая среди прочих. Быть может, потому что к Арсу. Да, если бы не он — все было бы иначе. Потому что Арсений — особенный. Потому что Арсений окружает вниманием и заботой, за руку ведет на экзамен по русскому языку, и, написав его быстрее (и, разумеется, явно лучше), встречает на выходе из школы с букетом солнечно-желтых крупных одуванчиков. Арсений дарит улыбки и заставляет искренне улыбаться в ответ. Арсений записывает тонну голосовых сообщений, в которых несет такой веселый бред, что Антон, слушающий их на повторе прямо в коридоре, где все зубрят теоремы и формулы, напрочь забывает о волнении перед экзаменом по базовой математике. Сам-то Попов выбрал для сдачи профильную, только вот для чего она будущему актеру — черт его знает. Лучший друг Шастуна всегда был немного странным.       Парни, еще только этой весной бывшие друзьями «без всех этих ваших гейских приколов», проводят вместе абсолютно каждый день, на ЕГЭ положив огромный болт. Арс — потому что «одиннадцать лет готовился, хватит уже», Шаст — потому что «другим занят сейчас, отвалите». Оба понимают, что ведут себя безответственно, и оба, хохоча и чокаясь бутылками прохладного пива на лавочке у подъезда, шутят, что не сдадут. А все остальное — вообще не важно. Ничего не важно, пока жива такая романтика.       Так незаметно проходит первый месяц лета, оканчивающийся выпускным. Все по стандарту: ресторан на набережной, DJ Вова и недорогой ведущий Леонид комплектом. И ужратые в ебенище одноклассники. Никакие абсолютно, но на все сто настроенные встретить рассвет.       Попов с Шастуном незаметно отделяются от шумной толпы голосящих песни Коржа выпускников, и занимают место на пригорке немного выше, за их спинами. В чистых и выглаженных брюках они садятся прямо на мокрую от утренней росы траву, пока не думая о том, что именно скажут матерям. Арс кладет голову на плечо своего самого дорогого человека, и блаженно прикрывает глаза, когда Антон оставляет короткий поцелуй на макушке, а после укладывает свою голову сверху.       — Помнишь, — неожиданно вполголоса, почти шепотом, говорит Шастун, — мы говорили, что, когда все это закончится, мы будем са-а-амые счастливые? Все закончилось.       Ему вновь с трудом дается дыхание, но уже не от переполняющего счастья, как тогда, в каморке за актовым залом. Теперь это горечь, давящая на кадык и вызывающая непрошенные и совсем не мужественные слезы вкупе с дрожью в голосе. Теперь это неожиданное осознание того, что уже совсем скоро Арс уедет. Все, конец истории. Покайфовали — и хватит. Антон мысленно ругает себя, сам не зная, за что. То ли за то, что вдруг расчувствовался, то ли за то, что начал отношения, которые так скоро придется закончить. И это хреново. Пиздец просто, как хреново.       — Не закончилось, — вдруг отвечает Арсений, поднимая голову, и улыбается, глядя в светлые зеленые глаза.       — Что? — тупо переспрашивает Шаст, непонимающе хмуря лоб. В слова парня хотелось бы верить, но верится с трудом.       — Я тут подумал… — тянет Попов, все так же нагловато улыбаясь и держа интригу до последнего.       Он отворачивается и долго глядит на горизонт. Антон не задает вопросов, а, пытаясь совладать с эмоциями и комом в горле, нервно ждет, что скажет Арс. И тот говорит, когда над ровной гладью воды показывается самый краешек солнечного диска, прочерчивая на ней маленькую дорожку света:       — К черту этот Питер. Я с тобой хочу.