Игрок

      Яркий свет непривычен. Глаза не хотят открываться, потому что темнота, в которой я провел не известно, сколько времени, стала моим союзником. Еще одной причиной лежать неподвижно является страх. Я не понимаю, где я нахожусь. Возможно, открыв глаза и показав, что я сознании, я дам повод начать пытки. Разумеется, мы проиграли. Я проиграл. Эгерия вряд ли успела отдать хотя бы один приказ. А вот я…              Китнисс. Выжила ли она после тех взрывов? Кто-то уже был во дворце. Кто-то выстрелил в мою спину.              Панем. Что сейчас со страной? Что происходит в Капитолии? В Дистриктах? Все закончилось?              Я слышу, как открывается дверь. Тихо, лишь только щелкнув металлической ручкой. За щелчком следуют осторожные мужские шаги, которые подкрадываются к мягкой постели, на которой я лежу. Не кажется ли мне эта мягкость и чистота? Неужели я лежу не в сырой камере и не в одном из кубов, заготовленных для Гейла и Китнисс, в которых постель является железным листом?              — Натворили вы дел, парень, — слышу знакомый голос ментора. — Открыл бы ты скорее глаза, а то девчонка и без того из ума выжила.              Это всего лишь Эбернетти. Не стражники, не новый президент. Не мои мучители. Это Хэймитч, который пришел, зная его, не в первый раз, чтобы попытаться вывести меня из комы.              — Хватит придуриваться, Пит. Твои показатели в норме, а я — не твоя мама, перед которой можно было ломать комедии, чтобы не идти в школу.              Я открываю глаза и смотрю в его лицо с укором. Упоминание матери, которая погибла при бомбежке Дистрикта Двенадцать — это слишком для моего нынешнего состояния. А попытка шутить на тему родителей и вовсе показалась мне паскудной.              — Перегнул, извини, — пожимает плечами ментор. — И знаешь, парень, остальные мои слова тоже не будут ласковыми.              — Я жил под одной крышей со Сноу, — хриплю я. — Думаешь, я не справлюсь с плохими новостями?              Эбернетти горестно усмехнулся, потрепав меня по плечу:              — Тогда слушай, — он прочистил горло. — Уверен, что для тебя не секрет, что Китнисс любит тебя до потери головы. И в самом начале наших действий в Тринадцатом, ее условием было — сохранить тебе жизнь. И Койн шла на ее условие. Пока ты не отдал приказ активировать свои поганые ловушки и убить Китнисс. Все были уверены в том, что тебя здесь, знаешь ли, пытают и заставляют плясать под дудку Капитолия во имя спасения своей любимой. Хотя, должен признаться, я увидел ложь гораздо раньше. Не был ты даже во всем этом своем гриме похож на жертву обстоятельств. Но ты молодец. На Китнисс все эти приемы срабатывали безупречно.              — Я был…              — Не говори мне про яд, Пит. Знаешь ли, мы все сейчас не в себе, и жалеть еще одного человека — мой мозг, в который давно, кстати, не попадало спиртное, не выдержит. С меня хватит нашей любимой Сойки.              Глубоко вздыхаю и сажусь на кровать:              — Ты пришел объявить мне о том, что меня решено казнить?              — Ты всегда был дико проницательным! — с насмешкой восклицает Хэймитч.               Вот и все. Моя игра закончилась, едва успела начаться. Война подошла к концу, и ее итог — это моя ошибка. Начинаю громко смеяться от осознания того, что Сноу добровольно во многом передал решения едва вступившему в совершеннолетие мальчишке. Нет. Это не моя ответственность. Когда я попал во Дворец, я был простым ребенком. Сыном пекаря. Бывшим трибутом Голодных Игр.              Но почему-то Сноу поставил на меня?              — Я могу поговорить с Китнисс?              — Думаю, она сама найдет тебя. Плутарх решил, что о казни лучше будет сказать мне, — он направляется к белоснежной двери медицинского бокса. — Тем не менее, у тебя будет возможность увидеться не только с Китнисс. Сейчас тебя переведут в место временного содержания. А потом нас ждет еще одно небольшое мероприятие.              Еще одно мероприятие. Странно звучит, учитывая, что меня готовят на убой.              — Хэймитч? — окликаю его, пока он не успел покинуть бокс. — Мэйсон жива?              Он молча кивает головой и пытается хлопнуть дверью, которая не дает издать громкий звук, потому что везде установлены доводчики. Не на долго я остаюсь один, переваривая в голове новость о моей казни и месте временного содержания.              В помещение заходят два человека в серой робе, осматривают меня, обращаясь максимально деликатно, будто я не пленник, а все еще являюсь ценным инструментом. Помогают одеться в один из белых костюмов, которые висели в моем шкафу в комнате, которую задели бомбардировки. Помогают завязать шнурки. На два узла, будто знают, что я всегда затягиваю так свою обувь. Протирают запястья какой-то жидкостью и присыпают пудрой, прежде, чем защелкнуть вокруг них наручники.               Внутри себя я смеюсь этой нелепой картине. Я не просто должен быть казнен. Я все еще участник шоу, в котором воплощаю в себе символ Капитолия. Стоило ли гадать о том, кто будет моим палачом? В лучшем случае они доверят эшафот Хоторну. Но, если решат дать по-настоящему яркое зрелище, вздернет меня на петле сама Эвердин.              Когда я был готов следовать за стражниками, дверь открылась, открыв перед моими глазами игривую насмешку Плутарха Хэвенсби, который рукой показал, что можно и присесть. Что я и делаю — сажусь в кресло в углу палаты.              — И, что ты будешь с этим делать? — он показывает пальцем переменно на каждый глаз.              Пожимаю плечами и издевательски, в напускном жесте капитуляции, вскидываю вверх руки:              — Не имею ни малейшего понятия, мистер Хэвенсби. Ведь костюм, в котором лежало противоядие, вероятнее всего, вы утилизировали.              Он спешно нащупал плотными пальцами выступ в одном из карманов и достал наружу заветный бутылек, в котором плескался мой выбор.              — Это будет у меня до встречи с президентом Койн. Если выберешь исцеление — будешь жить. Выберешь то, что дал тебе яд — стрела мисс Эвердин все еще попадает белкам в глаз.              Сойка-пересмешница. Конечно же, они выберут зрелища.              — И еще, Пит, — Хэвенсби помялся, — ты видел состояние Сноу. Противоядие не облегчит тебе жизнь, а лишь вернет рассудок. Тебе действительно есть, о чем подумать.              Конечно. Если бы все было так просто, противоядие мне бы предложили прилюдно на площади, и тогда выбор был бы очевидным. Но что именно дал мне яд, и от чего я мог отказаться исцеляться?              Не чувствовать душевных страданий, привязанностей, любви. Не испытывать ничего, кроме стремления идти к цели. Не испытывать мук совести, не чувствовать страха. Не знать, что такое сострадание. Из моей души вырезано все, что может привести к боли.              Плутарх достает из другого кармана вторую порцию противоядия, крутит ее между пальцами, и я замечаю, что жидкость в ней не такого яркого цвета, не переливается на свету, больше похожа на ту слащавую микстуру, которую добавила Китнисс на первых играх, чтобы усыпить меня и пойти к рогу.              — Клубничный сиропчик, — он ухмыляется. — На играх нет ничего настоящего, верно? Я дам тебе еще один шанс, потому что не считаю врагом.              Он ставит на стол два пузырька и показывает на них рукой.              — Вы спасаете мне жизнь? После того, что я устроил из Капитолия арену?              — Я — распорядитель игр. И я тоже отвечаю за шансы и удачу.              — Что это значит?              — Изначально мы с Койн тоже хотели спасать тебя.              Еще раз посмотрев на меня исподлобья, он покидает палату, оставив меня одного напротив двух пузырьков — настоящего и бутафорского. Шоу. Моя казнь — это все лишь шоу. И для него не обязательно использовать что-то настоящее.              Меня провожают в покои бывшего президента, уцелевшие после серии взрывов. Побродив между комнатами и кабинетами, я выхожу во внутренний дворик, посреди которого построен прозрачный купол-теплица. У входа в него дежурят стражники, как и по всем комнатам здесь. Блуждаю между рядами кустов, розы на которых источают яркий аромат, пронзающий легкие.              Розы — символ прекрасного. Белый — цвет чистоты. Эвердин ненавидит их, ненавидит Сноу. Срываю один из цветков и подкалываю на лацкан, глядя на себя в отражение в прозрачных стенах купола.              Раз уж они делают из меня показательный символ Капитолия, помогу и Эвердин, чтобы целилась более метко. Что ждет меня в случае, если я выпью противоядие? Гореть изнутри от борьбы с охмором. Дойти до того, что сам буду умолять Эвердин пристрелить меня. Что, если я выпью сироп? Сколько пройдет времени прежде, чем я устану играть спокойствие и попытаюсь убить Китнисс? А я был уверен, что рано или поздно мои пальцы сомкнутся на ее шее, ведь голос в голове все громче шипел:              «Убей.»              Неужели вся моя сущность чувствует ее близость? Она ходит по коридорам дворца, возможно, стоит за дверьми в эти покои. И я чувствую, что лишь протяни руку, и вот она — моя цель. До уничтожения Сойки рукой подать.              — Мистер Мелларк, приказано доставить вас к президенту.              Другому президенту.              Я все еще не сделал выбор. Противоядие, сироп или стрела Сойки?              Наручники с длинным ремешком дают иллюзию свободы. Но, тем не менее, жестко обвивают запястья. Чтобы не забывал, что я, все-таки, пленник.              Дверь передо мной учтиво открывают, и я вижу, как за круглым столом сидят Сойка, Джоанна, Энобария, Хеймитч, Бити, Энни и женщина, которая пыталась говорить со мной с экранов. Койн. Она указывает мне на место напротив себя, я сажусь, а по сторонам от меня располагаются стражники.              Ловлю на себе взгляд Эвердин. Сквозь оскал считываю не ненависть, а боль. Ей рассказали о яде и том, что я не вполне отдаю отчет своим действиям. Снова испытывает ко мне жалость. Неужели все еще спасает меня?              Койн победоносно и горделиво задирает подбородок, от чего ее военная выправка выглядит слишком карикатурной. Не иначе — генеральша.              — Я собрала вас здесь, чтобы сделать ряд объявлений. Во-первых, самое важное — будут выборы. Было решено проводить их не сразу, ведь народ ослаблен. До выборов было решено, что исполняющим обязанности президента временно буду я.              — А временно — это как долго? — иронично вскидывает бровь Хеймитч.              — Столько, сколько будет необходимо, — парирует Койн.              Нет ничего более постоянного, чем временное. А она называет себя президентом уже порядочное время. Здравствуй, новая диктатура. Не заметил сам, как моих губ коснулась усмешка.              — Вам весело, мистер Мелларк? — на меня уставились несколько пар глаз.              Выпрямляю спину и вскидываю ладони, качнув головой:              — Что вы, президент Койн, не в коем случае. Вы знаете что-нибудь о рейтингах?              — Допустим, мистер Мелларк.              — Вы отсрочили выборы, потому что ваш рейтинг сейчас гораздо ниже, чем у несовершеннолетней девицы, — киваю в сторону Эвердин, — мадам Пейлор и Плутарха Хэвенсби. А вовсе не из заботы о народе, который ваш Дистрикт оставил на семьдесят пять лет.              Чувствую движение за своей спиной, но Койн остановила их жестом руки.              — Тебе есть, что еще сказать?              — Взрыв в центре города, президент Койн.              Ее плечи дернулись, а взгляд стал прожигающим. Кажется, я зашел в тему, о которой никто из присутствующих, кроме напрягшегося Бити, исподлобья смотрящего в сторону Сойки, не был осведомлен.              — Вокруг дворца и за два квартала до него никаких капсул никогда не было. Я лично отдал приказ о том, чтобы в небе над Капитолием не было ни одного планолета, вся гуманитарная помощь доставлялась только наземным транспортом и пешими волонтерами Капитолия. Может быть, расскажете центральным фигурам революции о том, что именно взорвалось здесь неделей раньше? Расскажете, что уничтожило беженцев, для которых Капитолий создал безопасные коридоры, центры помощи, гарантировал неприкосновенность и делал все, чтобы с их голов не упало ни волоска?              Мы выжидающе смотрели в глаза друг друга. В ее читался испуг, ведь она не думала о том, что в окрестностях дворца не было капсул, на которые можно спихнуть их теракт. Я же смотрел с агрессией. Потому что в моих планах было только убийство остатка повстанцев, Эвердин и ее символа еще на подходе к жилым кварталам.              Я продолжил задавать вопросы, ответы на которые она точно не даст.              — Что вы собираетесь делать с выжившими от взрыва? Ведь все беженцы пришли именно в Капитолий, а не к вам.              — Выживших у дворца нет, — процедила она сквозь зубы. — Убит каждый, кто был против нас.              — Отлично, президент, — я захлопал в ладоши. — Вам удалось победить Капитолий, но вы придумали, что будете говорить выжившим в революции?              Взгляд Китнисс метался между мной, Койн и Бити. Она болезненно посмотрела на последнего и лишь губами беззвучно произнесла:              — Гейл?              Бити едва заметно кивнул, виновато опустив голову.              — Вы хотите оправдать себя, мистер Мелларк, — она чуть наклонилась над столом. — Я понимаю это. Вы хотите сказать, что отсюда, из Капитолия, помогали нам, пытаясь сохранить жизни? Но стоило как-то рассказать нам о капсулах, чтобы мы не совершили такой фатальной ошибки.              Ее лицо приняло притворно сожалеющий вид, но краем глаза я продолжал наблюдать за Эвердин, на которую будто опрокинули ведро воды и включили ток. Одно хорошо. Койн не отрицает причастности к уничтожению мирного населения.              — Может быть, стоило остановиться, когда я объявил эвакуацию и день тишины?              — В вас говорит охмор или вы сами? — меняет тему, переходит на личности. — Бедный мальчик, что же тебе пришлось вынести.              — В вас говорит забота о народе или жажда занять покои Сноу? Симпатичный пиджачок, миссис Койн. Не припомню на других офицерах нечто похожее.              — Это стандартная парадная форма. Не было поводов надеть, — я ее бешу. Еще одно мое слово и меня явно убьют еще до казни.              Присутствующие здесь растерянно смотрят друг на друга, боясь заговорить. Для них открылась та самая правда, о которой я догадывался с самого начала. Ничего. Не будет. По-другому.              — Президент Койн, мы будем обсуждать костюмчики или вернемся к жертвам? — ловлю себя на мысли, что мне нравится над ней издеваться.              Военные. Еще с детства считал миротворцев какими-то особенно твердолобыми и прямыми.              — Мы будем обсуждать ту повестку, ради которой я собрала всех победителей. И даже дала возможность вам сделать выбор. Надеюсь, вы сделаете правильный, потому что ваша речь, мистер Мелларк, говорит о вашей абсолютной невменяемости.              — Жестко, — усмехнулся я и с издевкой как будто спросил у всех присутствующих. — Но, что правда, то правда. А разве сумасшедших можно казнить?              — Если только сумасшедший не был врагом революции.              — Подождите, так революция — это само по себе преступление. Переворот и захват власти… или я что-то упустил?              — Пит, — хлопает меня по плечу Хеймитч. — Пожалуйста. Она все поняла.              Он кивнул в сторону Эвердин, сжавшуюся в своем кресле, смотрящую перед собой невидящим взглядом.              — О, поздравляю, Сойка-пересмешница. Поняла теперь, что наделал подорванный вами госпиталь в Восьмом? Как ты там сказала… Если сгорим мы, то вместе с вами? Красиво. Не так красиво, правда, как выдавать свои подрывы за бомбы Капитолия. Театр военных действий предполагает некоторые правила, знаете ли.              — Я буду вынуждена вас отстранить, мистер Мелларк, — зубы Койн скрежетали в повисшей тишине.              Я принял спокойный вид и сел ровно:              — Да нет уж, перед кончиной мне бы хотелось выслушать всю картину, как будет выглядеть мир после святой революции.              В глазах победителей читалось осознание происходящего, боль и страх перед будущим, которого они не хотели. Только Энобария смотрела на меня решительно и даже с нотой одобрения. Конечно, ведь она изначально знала всю картину и не была пленницей режимов.              — Слушаю вас внимательно, госпожа президент, — сделал я учтивый кивок головой.              Перед тем, как начать она долго смотрела на каждого, оценивая, является ли сейчас уместным ее заявление. Нет, уместным оно не было, но и изменить на ходу решения и повестки она не смогла.              — Мы, а это временное правительство Панема, приняли решение провести символические, последние Голодные Игры.              — Ага, закапывайте себя глубже, — прошептал я так, чтобы это слышал только сидящий рядом Эбернетти.              — Мы проведем жатву среди детей Капитолия, Первого и Второго Дистриктов. Нужно лишь решение вас, победителей.              — Я — за, — сразу выступила дергающаяся от нервного тика Джоанна. — У Сноу была внучка. Закиньте побольше бумажек с ее именем.              — Против, — я не ожидал от Энобарии. — Игры были упразднены приказом Сноу. Вы хотите их вернуть?              — Против. Финик был бы тоже.              Только сейчас до меня дошло, что Одейр мертв, ведь его нет за столом.              — Ради Прим, я за, — отдавала ли она отчет в своем решении?              — Я с Сойкой, — капитулировал Хеймитч.              — Мистер Мелларк, — Койн смотрит на меня выжидающе.              — Против. Я лично участвовал в отмене этого безумия, и против того, чтобы проводить их даже в назидание.              — Голоса равны. Что ж, тогда мы проведем голосование на уровне временного правительства.              — Угадай, каким будет решение, — шепчу я Хеймитчу. — Все еще верите в то, что Дистрикты будут сыты и невредимы?              — Иди в жопу, Мелларк, — не выдерживает он.              Встаю из-за стола и под охраной ухожу в покои не попрощавшись.              — Мистер Мелларк, что насчет казни?              Останавливаюсь и, не поворачиваясь, отвечаю:              — Вы же хотели шоу. Пусть мое решение будет сюрпризом для всех. Даже для палача.              Стремительно иду в президентские покои и слышу стук каблуков не только двух стражников. Помимо них кто-то пытается догнать меня почти бегом, от чего я еще больше ускоряю шаг. Со стороны слышится еще один человек, который сначала преграждает бегущему путь, но после отпускает.              Хлопнув дверью, иду в теплицу, где прячусь от глаз дворцовых камер и стражников. Дверь купола скрипнула, после чего я услышал легкие охотничьи, почти беззвучные шаги.              — Это не ты убил Прим.              — Она была у дворца? — смотрю в стеклянную поверхность, не поворачиваясь к ней лицом.              — Помогала раненным в перестрелках и от капсул. Мы уже сдались. Все было кончено. Уже не имело значения, кто и на чьей стороне.              — Прими мои соболезнования, Китнисс, — мой голос в отражении стеклянных стен еще более холодный. — Как видишь, Койн оказалось все равно на людей. Главное — безоговорочная победа. И плевать на цену.              — Что с тобой, Пит? — осмеливается подойти ближе, коснуться плеча, что вызывает у меня рефлекс схватить ее за грудки и швырнуть головой о скамью, но удается себя сдержать.              — Сам не знаю, — пожимаю плечами.              — Ты любил меня.              — Возможно.              — Ты не уверен в событиях, которые были до того, как ты попал в Капитолий?              Усмехаюсь и поворачиваюсь к ней:              — Бинго, Эвердин. Все говорили мне о какой-то любви, это я помню, но мы играли, верно?              — Ты никогда не играл. Ты был искренним и добрым. С самого детства, еще тогда, когда ты дал мне хлеб.              — Не понимаю, зачем я тогда подставился? Ты не была красивой, общительной. Я, вообще, мало что о тебе знал. Не логично. Я не мог быть в тебя влюбленным.              — Ты спасал меня и всегда боролся за нас.              — Правда? — я морщу лоб. — Раз уж я был честным в кабинете Койн, то буду честным и с тобой лично. Понимаешь, я не знаю, какая часть моих воспоминаний правда, а какая ложь. Я знаю, что ты участвовала в убийствах людей, что вы вместе с Хоторном. Я знаю про поцелуй перед Туром Победителей, знаю про поцелуй после того, как его высекли плетьми. Это правда?              — Правда, — обреченно кивает головой она.              — А мы на играх притворялись только, чтобы выжить. Правда?              — Хочешь поиграть в «правда или ложь»?              — Если тебе будет проще отвечать на мои вопросы, то да.              — Притворялась я. Ты любил меня. Но все изменилось. Я…              — Стреляй метко, — я вновь повернулся к ней спиной. — Только помни, кто твой настоящий враг. Я рад, что ты знаешь правду о том, что Прим убил не я.              — Пит, — чувствую, что ее голос дрожит. — Они обещали мне, что сохранят тебе жизнь, когда все закончится. Это правда.              — И как? Выполнили они свои условия?              Вижу в отражении, что она хочет коснуться меня, но одергивает руку.              — Это не ты.              — Так будет проще стрелять. Верно?              — У тебя есть выбор.              — Когда будешь стрелять, помни, что он есть и у тебя тоже. — сквозь зубы говорю я и замолкаю, дав понять, что больше не хочу ее видеть.              В голове созрел план. И для него снова была нужна внезапность Эвердин, ее подчинение эмоциям, ее взбалмошность и ведомость.              Наследие Койн умрет вместе с ее идеями о Голодных играх для Капитолия. Умрет и ее цель занять кресло Сноу.              

***

      

      — Это Хеймитч сделал так, что я буду жить. Конечно, все будет совсем по-другому, — сетовала Эффи, поправляя черный костюм, расшитый золотом.              Подаю ей розу, аккуратно вставленную в бутоньерку, чтобы она закончила мой образ для казни.              — Великодушно с его стороны.              Эффи горестно улыбается:              — Ему пришлось сказать, что меня не успели забрать, и мне приходилось работать во Капитолии, чтобы сохранить себе жизнь. Какой вздор.              — Может быть, ты все-таки выпьешь противоядие?              Перехватываю ее руки и в жесте благодарности подношу к губам:              — Обещаю тебе, все будет хорошо.              

***

      

      Меня даже не привязывают, лишь наручники напоминают о том, что я стою не на трибуне, а на эшафоте. Мерно стучат парадные барабаны, трибуны, заполненные людьми, замерли в ожидании событий. Под ликование на балконе надо мной появляется Койн. Не оборачиваюсь, глядя перед собой, где по живому коридору шествует, облаченная в форму Цинны, Китнисс. С луком и одной единственной стрелой.              Объявление последних Голодных игр. Объявление моей казни. Все эти минуты мы неотрывно смотрели друг на друга, пытаясь понять по взглядам, о чем думаем. Стрела зажата между пальцами, а тетива готова ослабнуть в решающем выстреле.              — Помни, кто твой настоящий враг, — шепчу я то, что когда-то говорил Хеймитч и подношу к губам бутылек с клубничным сиропом.              Вижу, как на секунду Китнисс ослабляет натяжение, но, сделав глоток, подмигиваю ей, и она в мгновение понимает, что я хочу ей сказать. Направление кончика стрелы меняется, и толпа замирает от глухого удара о землю позади меня.              Эвердин смотрит на меня с надеждой, готовая в любой момент сорваться и заключить меня в объятия, но я показываю незаметно для всех, лишь для нее, второй, настоящий, пузырек с противоядием.              Она начинает кричать о том, что я — переродок, что Койн убила ее сестру, когда меня освобождают из-под стражи, ведь я показал всему Панему, что я сделал выбор исцелиться и вернуть себе рассудок. Но она теперь преступница. И, чтобы у врачей Повстанцев была возможность списать все на ее безумие и травмы после войны, я вновь спровоцировал ее на эмоции. Так будет проще доказать, что она сделала выстрел в состоянии аффекта, а повстанцы просчитались со всем этим мероприятием.              Безумной ее признают. Это станет известно спустя три дня. Так же, как и меня, ведь про существование ложного противоядия никто не знал. Плутарх лично заявит о том, что казнить человека, не ответственного за свой рассудок — это не гуманно, и сошлется на то, что противоядие не дает нужного эффекта, а лишь больше сводит с ума.              Все кончено. Но, самое главное, только теперь, когда мертва и Койн, есть надежда на по-настоящему новый Панем.              

***

             Меня взял под крыло Хевенсби, определив в лечебницу, где работали капитолийские врачи. По старой дружбе, дав внушительную взятку, они не пичкали меня лекарствами, а весь год я провел, читая книги и отдыхая ото всех мыслей. Возвращать память с помощью противоядия я не спешил — процесс тяжелый, а сейчас я как никогда был рад отсутствию каких-либо чувств и эмоций, пребывая в блаженном состоянии покоя от, пусть не в полной мере счастливого, но конца. Конца кошмара, Игр, войн, революций.              Когда он приходит поделиться письмами от Эбернетти, который телемостировал об их жизни с Китнисс в Двенадцатом, я давал понять, что они мне совершенно не интересны.              Покой закончился спустя год. Гуляя по двору больницы, меня настиг Плутарх, схватил за плечо, призывая поговорить.              — Ты больше не можешь здесь находиться, Пит. Помнишь, мы говорили о твоей дальнейшей судьбе? Ты вернешься в Двенадцатый?              — А есть другие варианты?              — Я упомянул недавно, что ты хотел учиться в Капитолии. Пэйлор отговаривала меня, но вот в Академии считают, что из тебя получился бы толковый политик, просто тебя в это все втянули слишком рано.              — Я же был несовершеннолетним, верно? — смотрю на Плутарха с искрой.              — И ведомым. Значит, не отвечал за свои решения, — поддерживает меня Хевенсби.              Он вручает мне папку с программой обучения, вступительных экзаменов и всех платежных документов.              — Помни, ты все еще победитель Голодных игр. И ваше содержание никто не отменял.              Подмигнув, он уходит в сторону ворот, дав мне очередной шанс.