Scheletri nell'armadio.

Знать бы, сколько градусов в комнате, да только термометров здесь отродясь не было. За ненадобностью, конечно. Температуру в домах Снежной всегда можно описать исключительно двумя словами: «холодно», реже — «минусовая». Но точно известно, что на столе сейчас сорок градусов крепкой огненной воды, разлитой по рюмкам и так и не допитой. А где-то в самом центре два тела, и их температура явно превышает здоровые тридцать шесть и шесть. Панталоне считает Иль Дотторе своим честно заслуженным подарком. Подарком, не стоящим ни единой моры — местная валюта слишком мала, чтобы в полной мере отразить его ценность. И каждый раз, как в первый, банкир открывает свой подарок неторопливо, наслаждаясь каждым снятым слоем. В первую очередь — белоснежную рубашку, во вторую — такие же белые, словно первый снег, перчатки. Заканчивает маской и бельём. Его волнует не столько тело, сколько само лицо Дотторе. Одним словом тут не обойтись. Всё в докторских чертах противоречит друг другу. Глаза, залитые ледяной пустотой, на самом дне которой гаснут мёртвые звёзды. Умирая, они, по законам природы, становятся сверхновыми. Сверхновыми идеями и мыслями, о воплощении которых даже думать страшно, не то, что говорить. В такие моменты этот мужчина всегда улыбается, всегда и без исключений. Улыбается не смущённо и нервно, а хищно и надменно. Точно смертельно ядовитое животное, поймавшее жертву себе на ужин. Панталоне никогда не упустит шанс отомстить. Отомстить за резкие слова и не менее резкие действия болезненным укусом, белыми следами от острых ногтей, лиловой меткой на плече, особо грубым движением в разгорячённом теле. Che peccato! Сегодня не его очередь мстить. Желанный подарок обернулся ножом у горла. — Ну, давай же, руки за спину. Вот так. Банкиру нравится, когда бинты щекочут его тело. Когда они не дают ему двинуть рукой ни на дюйм. Но это — так, приятное дополнение, ничего особенного. Главное — это намертво замёрзшие руки Дотторе, что ещё каких-то полчаса-час назад запирали дверь лаборатории на ключ. Хоть сдирай с них кожу, но никогда не отмоешь оттуда чужую кровь, засевшую даже не в покрове, а где-то на уровне неосязаемом и бесконечно глубоком. Извращённый вальс периодической боли и умопомрачительного удовольствия длится минутами, часами, нежность же длится сущие мгновения. Те мгновения, когда оба Предвестника соединяются в первом за эту ночь поцелуе. Таком собственническом, жадном, словно он последний, и таковым он случается каждый раз. Нежность робко проносится по воздуху и тогда, когда доктор обжигает дыханием тонкую кожу жертвы и оставляет невесомые морозные поцелуи, тут же уносящиеся сквозняком. Панталоне слишком точно чувствует чужое тело. Тело, касающееся каждой чувствительной точки. Тело, согревающее и ледянящее одновременно. Он узнает из тысячи эти тонкие пальцы, чудом уцелевшие после неудачных опытов. Как плавно и неспешно они скользят в беззащитном податливом нутре, заставляя двигаться навстречу им. Иль Дотторе наслаждается не только классической музыкой и шумом в стенах лаборатории. Излюбленная мелодия — протяжный стон, звучащий из уст банкира в момент слияния двух тел. Далее следует тихий смешок и череда вздохов. Настоящая симфония, созданная ими двумя для них же самих. Каждый раз, будучи на пределе, Панталоне целиком и полностью отдаёт своё тело во власть Дотторе. Дозволено всё. Повредить. Убить. Главное — дойти до пика. Доктор хранит скелеты не только в лаборатории. Другие его шкафы ими переполнены. Самые главные из них — любовь к крови Панталоне, что так маняще стекает из свежих ран, и русская рулетка из таблеток и сиропов, от успокоительного до афродизиака. Что удивительно, банкир этих скелетов с радостью подкармливает.