Осколок хрустального шара

Расстояния вёснами Измеряли, не верили, Что закончится воздух, И потухнут все звёзды, И ни до, и ни после Не будет нас.

***

      Вереница событий узкими улочками ведёт Скарамуччу снова к той самой скрипучей двери. На крыльце, едва присыпанные снегом, несколько пар следов от сапог, очертания которых всё ещё можно было различить — прошёл день. Может, два. И след окровавленной ладони отпечатком остался на подмороженном куске разбитого стекла.

***

— Красиво?       Она крутится у зеркала, подобрав полы белой-белой меховой накидки с брошью со знаком Фатуи — обманка, очень похожая на Глаз Порчи. Даже шляпу Скарамуччи нацепила. Чувствовала себя во всём этом очень важно. Как будто сама в рядах Предвестников. — Неужели я выгляжу так? — Лениво спрашивает Шестой, наблюдая за тем, с каким энтузиазмом Мона красуется. — Нелепо.       Она и правда была красива — даже дело было не в том, что этот мех делал её похожей на какую-то знатную даму, не в том, что её глаза так и сияли, словно Мона получила какое-то сокровище. Хотя вполне обычная вещь — просто меховая накидка с брошью, которую Предвестник получил в преддверии близкой зимы в регионе, куда его отослали на задание.       Ему было непонятно, почему она так радуется каким-то совершенно обычным, незначительным — для него — вещам. Странное чувство, но, когда Мона улыбалась, Скарамучча чувствовал какое-то странное тепло между рёбер. Он описывал это так, словно там, внутри, «мурлычет маленький котёнок», но в другое время признаков живности Скарамучча не замечал. Усиливалось ощущение, когда в порыве благодарности Мона его обнимала — она обхватывала Скарамуччу руками за шею и целовала его в щёки. Он морщился и ворчал о каких-то микробах, но никогда не отстранялся.       С ней было комфортно. Лучше, чем со всеми другими. Мона знала о том, что Скарамучча был создан Сёгуном Райден, как кукла — просто сосуд для гнозиса, но не говорила об этом — никогда не шутила, не звала «куколкой», как некоторые из коллег, считала его… равным? Это казалось подозрительно-странным, Скарамучча ждал какого-то подвоха, но его не было. Мона принимала его таким, какой он есть, даже в те моменты, когда вёл себя Скарамучча не лучшим образом: дразнил и перебивал, делал всякие гадости, жалил электро, но не слышал от неё ничего грубее «дурака», даже когда разозлил Мону настолько, что она покраснела от злости, почти выставила его за дверь.       Странная она, ведьма эта. Но к ней хотелось возвращаться, гладить по волосам, слушать о звёздах, смотреть, как она спит. Было в этом что-то особенное.       И в том, что Мона каждый раз перед расставанием целовала Скарамуччу в лоб.       Хотя никогда ей не говорил комплиментов. И того, что она красивая, и того, что шляпа на её голове смотрится гораздо лучше… Не считал нужным. Она ведь сама знает всё? Раз он всё ещё смотрит на то, как Мона крутится у этого зеркала, расхаживает с гордым видом. Хотя в таком виде она больше похожа на гриб. Он усмехается собственным мыслям и просто наблюдает за Моной.       Ему в какой-то момент показалось, что нужно запомнить каждую минуту, запечатлеть в памяти каждое движение руки, каждое слово. Странное предчувствие чего-то плохого.       Но что с ней может случиться, правда? Она всегда могла за себя постоять.

***

      Его следы остаются на снегу тревожно, но Скарамучча не может заставить себя идти быстрее. Котёнок под рёбрами жалобно скрёбся, к горлу подступил ком. Он толкает приоткрытую дверь и жмурится, чтобы дать себе ещё секунду для вздоха.       Из разбитого окна и приоткрытой двери уже надуло горсть снега, который тем же проказливым ветром разнёсся по полу — битому стеклу, разбросанным вокруг книгам с каплями бурой крови на страницах, каким-то вещам, которые раньше были совсем в порядке, повалившаяся вешалка с меховой накидкой, которую ей оставил Предвестник. Скарамучча смотрит на разбросанные вещи, цепляясь взглядом за каждую, но в то же время старается не охватывать всё пространство взглядом — от странного чувства дрожи в тонких пальцах — клише в дурных романах, которые Мона всегда презирала.       Было ли ему сейчас страшно?       Ваза, в осколках которой были электро-попрыгуньи. Они были высшим проявлением романтики, на которую был способен Скарамучча, отрицая эту самую романтику, потому что она была придумана «для идиотов и сопливых девчонок». Мону он не считал сопливой — пока она не плакала из-за какой-то мало интересующей его ерунды. И идиотом себя, пожалуй, тоже не считал. Но с завидной периодичностью таскал Моне эти странные живые сорняки — но они явно гармонировали и с её шляпно-колготочным образом, и кучей странных книг, и телескопом… Листочки попрыгуний завяли и скукожились от холода, но всё ещё потрескивали электро. Какая ирония.       Он делает ещё один шаг внутрь и, когда ветер с грохотом захлопывает дверь, натыкается на осколки хрустального шара, отдающиеся хрустом под грубой подошвой ботинка. Наклоняется и поднимает один из них, словно на пробу проводит ладонью над осколком. У Моны всегда получалось что-то замысловатое — он ведь сам подарил ведьме этот шар. Когда она сидела с умным видом за столом, касалась хрусталя пальцами, а там отражались какие-то образы, всё казалось не таким уж и глупым — в тех её невероятных занятиях. Потом, конечно, вся эта астрологическая ерунда снова становилась ерундой, в которую многоуважаемый Предвестник не верит и никогда не поверит. Но одно дело — верить в то, что эта дурная ведьма рассказывает, а другое — дарить ей всякие подобные штуки, чтобы она ещё больше об этом говорила.       Мона так улыбалась, так улыбалась, что Скарамучча даже забыл, как дышать, несколько секунд смотрел на неё в нерешительности, едва не выронив этот самый шар из рук. А теперь в руках был лишь осколок, в котором не было видно ничего — всё было в мелких трещинах.       Хрусталь выскальзывает из рук, со звоном разлетаясь на ещё сотню кусочков, когда взгляд Скарамуччи падает на волосы, разметавшиеся по полу. Они были такими же, как и раньше — только все в снегу. Хотелось вновь взять гребень и провести по тёмным прядям, чтобы вычесать и этот снег, и кровь, из-за которой некоторые пряди слиплись.       Это было то самое, что он так боялся увидеть, оттягивал момент, словно пытаясь убедить, что всё не так — это иллюзия и в проходе между спальней и прихожей не лежит… Никто не лежит.       Скарамучча делает шаг и смотрит. Он оборачивается на дверь — было странное ощущение того, что он знал, как всё это произошло, сколько их было, но от этого не становилось легче. От мысли, что достопочтенные жители славного города могли сотворить такое, было тошно. Кровь на стене, на полу… Она кидала свои дорогие книги, когда была ранена настолько, что не могла использовать катализатор, а шар бросила, когда ничего не осталось.       Встал, как вкопанный.       Вдох.       Секунда.       Выдох.       Стало слишком тихо — словно стихло всё вокруг, но лишь на секунду, потому что в Скарамучче казалось, что в ушах звенит чужой жалобный крик. Словно вой раненного зверя, загнанного в угол. Это не было далеко от правды. Такой пронзительный, что он снова жмурится и закрывает уши ладонями, присев на корточки, а после и вовсе падает на колени — на стёкла, на книги, на ту самую брошь, к которой ладонь сама тянется. Сжимает стекло в металлической оправе и отшвыривает куда подальше. Всё из-за этой дурацкой побрякушки! Приходил кто-нибудь, чтобы узнать свою судьбу, спросить совета, а брошь лежала в шкатулке с малочисленными украшениями. И сплетни разлетелись быстрее лесного пожара.       И его не было рядом в тот момент, когда был так нужен.       Находит в себе силы, чтобы остаться здесь, не броситься прочь, сорвавшись с места, забыть всё это, как сон — кошмар, до тошноты реалистичный. Чтобы проснуться позже, прийти и вновь видеть её — эту дурную ведьму, которая делает два нелепых хвостика на голове, словно она ребёнок, которая читает вслух о фазах луны, которая смотрит ночами в телескоп, которая ставит мёртвых попрыгуний воду, чтобы не задыхаться от чувств избытка, чтобы в груди не было этой ноющей, отвратительной боли, с которой Скарамучча совершенно не согласен. Почему? Почему ему так страшно сейчас? Не знал. Не мог сказать наверняка.       Не дышит, словно вдруг закончился воздух.       Поднимает взгляд. А на её лице — таком красивом — застыл непередаваемый ужас. Мона смотрела куда-то в одну точку, а кровь, запёкшаяся на губах, вела дорожкой куда-то вниз, по шее. Его ладонь дрогнула, когда Скарамучча поднял её, чтобы опустить усталые веки. Он поджимает тонкие губы, совершенно не имея сил убрать руку.       У Скарамуччи до этого момента не было проблем, чтобы смотреть на трупы. Хотя Мону он так не назовёт — не позволит себе этого сделать. Она не такая, как все они, те трупы, на которые Предвестник смотрел свысока. Они заслужили смерти. «Во славу Царицы!» — всегда скандировал Чайлд.       «Во славу Царицы», — повторяет Скарамучча в своей голове. Как же это глупо звучит! И насколько правдиво сейчас.       Скарамучча выдыхает непрошенными слезами, от которых щиплет глаза, и смеётся так звонко над тем, что остался один. Его смех эхом раздаётся, отталкиваясь от стен. А ветер воет в тон — в самый раз. Он вытирает слёзы рукавом, шмыгает носом и снова смотрит на Мону.       Когда она молчит, Скарамучче страшно и холодно. А ему было настолько жалко, что он, наверное, отдал всё, что угодно, чтобы этого не произошло.       Казалось, что тот котёнок, который мурчал под рёбрами каждый чёртов раз, когда Мона его обнимала, исчез — или умер. Скарамучча не мог знать наверняка. В животе зияла колющая рана от меча… Одна… Две… Три…       Не иначе, как творение доблестных рыцарей Ордо Фавониус, которые так сильно ненавидят Фатуи, что устроили самосуд. Над той, кто этого не заслужил. Мона не заслужила такой смерти, но ведь она была права!       «Три меча, три пятна на одеждах… И шар, который разбивается вдребезги. Что же это значит?».       И не стала бежать от судьбы… Глупая она! Совсем глупая эта ведьма! Но он и не лучше.       Казалось, что это у него в груди дыра — от осознания, что во всём этом виноват сам Скарамучча. Глупое, абсолютно идиотское решение было! Хотел, чтобы ведьма подумала над вступлением в Фатуи, оставила свои астрологические бредни, а всё оказалось куда прозаичнее, чем Предвестник мог себе представить.       Заслужил? Скарамучча ведь заслужил это? И как он мог поверить, что может быть счастливым. Но ведь Мона была настолько убедительна. Всех слал, но ей почему-то верил.       Если бы Скарамучча только мог прийти раньше…       Он судорожно выдыхает. Осторожно поднимает её с холодного пола и обнимает — сам, словно в попытке снова почувствовать то тепло, которое разливалось в груди, прижимает теснее, зарывается носом в тёмные волосы, дрожит — то ли от страха, то ли от холода, который вот-вот прожжёт внутри дырку. — Красивая… Мона, — Скарамуча гладит её по волосам, задыхаясь от чувств избытка, смотрит куда-то в потолок — сразу вспоминаются слова Дотторе о том, что от собственной слабости, когда людям больно, они всегда смотрят наверх, чтобы случайно не дать волю слезам. — Ты такая красивая, славная, самая лучшая, хоть и дурная ведьма, я так люблю твой забавный смех, а ещё, похоже, люблю тебя…       Касается тёплыми губами холодного лба — внезапное воспоминание, которое смывает очередной волной чувств. Что Скарамучча чувствует? Бессилие. Он не может поверить — просто не может поверить в то, что её больше нет. Даже сейчас, когда смотрит на бледное-бледное лицо.       Просто больше нет. Единственной, кто считал его человеком, зная, что это не так, не существует больше в этом мире.       И Скарамучча виноват в этом сам.       Он врал самому себе: и ведьма вовсе не была дурной, и её бесполезный глаз бога не был бесполезным, да и сама она была ему нужна. Нужнее, чем кто-либо в этом прогнившем до основания жестоком мире.       А Мона так безвольно-недвижна — стоит ослабить хватку, тут же вновь выпадает из рук… Глаз Бога, нелепо прикреплённый к плащу, выглядел также мёртво — самой обычной стекляшкой. Скарамучча закрывает лицо ладонями.       Вмиг словно потухли все звёзды, которые Мона так сильно любила.