Первый и единственный...

Запретный лес укутался в золото. Ветер грубо толкнул в спину, зябкими пальцами схватив за голую шею. - Куда? - голос Гермионы раскатисто и звонко огласил окрестность и затих, потерявшись в высоких кронах. - Куда без меня?! - Догоняй, - бурчу, кутаясь в мантию. Поговорить один на один с Сириусом опять не получится. Лес принимает в свои колючие и неуютные объятия. Продираемся сквозь сухостой, спотыкаемся о корни деревьев. Каждый раз как в первый раз. Месяц сюда таскаюсь каждый день - то с ней, то с Роном. А кентавры стараются, заметают наши тропки, чтобы никто не догадался, насколько часто сюда наведываются. Темнеет быстро. Уже в густых сумерках добираемся до опушки, оглядываюсь и ловлю последние закатные лучи. Они будто пронизывают меня всего. Нравится. Ныряем в ночь, в гущу леса. Там, мастерски спрятанная, созданная руками, без капли магии, оттого и не видимая для любых поисковых заклятий, землянка. Дверь никогда не могу найти с первого раза. Когда с Роном, толокусь битый час, пока нащупаю рычаг. Рон совсем не шарит, а вот Герми… она оттесняет меня, и через минуту сквозь открытый проем двери ложится теплый свет свечей. Заходим в уют и смесь запахов из виски и травяного чая. - Опять парой? - Сириус сегодня почти чист и даже выбрит. - Я в Лондон на разведку ходил. Там патрулей, - он проводит пальцем по шее. Плюхаю сумку на стол, падаю на лавку. Куда бы Герми спровадить? Поговорить надо. А она будто мысли прочитала: - Я сейчас уйду. Помфри просила вот это к следующему разу привезти, - протягивает свиток Сириусу. - И сказала что-то забрать. Я только не поняла что. - Вот, - Сириус выкладывает коробку рядом с моей сумкой. - Бегом обратно. Коробку не открывать. Если попадешься, уничтожь ее. Она кивает. Прячет коробку в свою волшебную сумку и хмыкает: - Не найдут, - и, не прощаясь, выбирается наружу. Как-то мы в последний год все перестали здороваться и прощаться. Говорим сухо, мало, только по делу. Тяжело. Сириус смотрит пристально, недобро. Понимаю, что он сам ждал возможность остаться со мной наедине. Да все случая не было. - Ну убей меня теперь! - не выдерживаю. - За что? - сразу оседает, взгляд мягче, губу закусил. - И что мне делать? - А я его сегодня видел. На собрании орденцев. Пришлось разнимать его с Тонкс. Опа! А что так? Схлестнулся? Молча смотрю, жду. - Письмо Дамблдора не особо подправило его репутацию. Темная история со смертью директора, - прячет взгляд от меня. Тоже так думает, как и Тонкс, как и все они… Мне что делать? Хорошо, что Сириусу не нужно много говорить. Он всё знает. Проговорился ему перед самым отъездом, в припадке страха, после вестей об очередных смертях. Вцепился в мантию, уткнулся ему в грудь, пытаясь спрятаться от страшной реальности, и выл, рассказывая, как же боюсь, что Снейп сдохнет. Сдохнет от авады или после круцио. Как пёс, как шавка в подворотне. Или змея ему глотку перегрызет. Или на собрании его распнут, на потеху ближнему кругу. - Живи, - ответ настолько простой, что кажется мне издевкой. - А что ты смотришь? Никогда не задавался вопросом, как так вышло, что и ты, и Драко, и Невилл, и многие-многие другие родились? Хотя шла война. Бестолково моргаю. Никогда не думал… а ведь и правда. Наш курс не меньше и не больше других курсов. А ведь мы все родились в разгар войны. И это как озарение. То есть они… в смысле, они все… и те… и наши… - Живи, - Сириус как ни в чем не бывало, очень спокойно и даже обыденно, вытащил из моей сумки провизию, чистую одежду, взамен стал ее напихивать письмами, книгами. - Живи. Ты не знаешь, сколько ты еще проживешь. Сколько он проживет. Может быть, вы встретите победу. А может быть, кто-то из вас не сможет ей радоваться, думая, что так ничего и не сказал или не сделал. Легко сказать… - Проще сдохнуть, - кивает он, грубо швыряет мне сумку, - иди. Позор семьи. Не мог себе кого другого выбрать? Вон, у Молли близнецы какие справные, раз уж ты из этих. Нет же, на экзотику потянуло! Вали, говорю, пока не проклял. Везет тебе, что война и ты у нас избранный, а то выпорол бы. Как хорошо, что бедный мой друг, Джеймс, не дожил до этого момента. Его сын выбрал себе Нюнчика. Вали, говорю. Сириус меня просто вышиб… Слушая эти причитания, механически выбираюсь на поверхность. Бреду сквозь лес, периодически поднимаю голову и пытаюсь разглядеть над кронами звезды. Живи… Живи, говорит… Получается... вдруг он завтра умрет, а я буду жалеть, что даже не попытался… не попытался что? Снейп, давай это… пока ты коньки не откинул, поцелуемся что ль… Бьет нервный смех. Он меня придушит. Или просто проклянет. К замку подбираюсь, прячась в высоких тенях от его стен. Первый патруль попадается знакомый - Драко и Панси. Малфой морщится, отворачиваясь. Панси еле заметно дергает рукой и что-то беззвучно шепчет. Ничего не понял, иду дальше. В холле в это время никого не должно быть. Делаю первый шаг и понимаю, что попал. Из-за угла прямо на меня, застывшего в дверях, выруливает патруль из учителей. И это гребанные Кэрроу. Пиздец… - Поттер… О… походу сегодня я не отделаюсь обычными пощечинами, влетит мне еще и парочка болевых. Бля… - Профессор Кэрроу, - этот голос всегда пробирает меня до мурашек. Мне хочется окунуться в него. Закрыть глаза, и пусть во всем мире останется только он, голос Снейпа. Мне большего и не нужно. Оглядываюсь и не могу взгляд отвести. Он черным вороном летит на меня. Его мантия как крылья. И он в ней тонкий, высокий, с бледным лицом. Почему мне стало мало просто на него смотреть? Так и пялюсь на него, пока он отпугивает от меня двух мерзавцев, а потом бросает мне через плечо: - За мной. Иду. Иду, глядя в его спину. В груди бьется тревожное, тоскливое, страшное, а что если я действительно потом буду жалеть? Что, если он погибнет, а я так и не решусь ему признаться? Поцеловать? Зря растрачу драгоценные крупицы той жизни, что оставит нам война? В кабинете так же сурово говорит: - Там несколько писем. Ваш крестный должен был передать. Роюсь в сумке. Руки дрожат. Дышать нечем. Я ведь решился. Решился там, в землянке. Пускай будет глупо, зато хотя бы будет… - Профессор, - блядь! Какой профессор?! Я же в любви признаваться собрался, поцелуй просить, а не оправдываться за несделанную домашку. - Северус… - по его взгляду понимаю, что совсем не то сказал. Вообще не то. - Поттер, заткнитесь, пока не поздно, - протягивает руку, сам нос от меня воротит, - письма. Бросаю рыться в сумке, руки так дрожат, что все равно ничего не найду. Скажу ему, а там пусть, что хочет, сделает. - Нет, - выпрямляюсь и открыто смотрю ему в лицо. - Нет! Я должен тебе сказать, Северус. Он вновь смотрит на меня, и я чувствую, как скользит в моё сознание. Так даже лучше. Это избавит меня от глупых сопливых слов любви. - Пошел вон, глупый мальчишка! Будто пощечину дал. Жар стыда и обиды заливает меня всего с ног до головы. И дышать нечем. И так больно… так страшно… Ну и пусть я глупый мальчишка, но он это услышит вслух: - Я люб… - Заткнись! - бросается ко мне, хватает за грудки. А мне неважно, будет бить или оскорблять. Я рад уже тому, что он до меня дотронулся. Хоть так… Смотрю ему в лицо, упрямо повторяю: - Люблю тебя. - Идиот, - шипит, подтягивая к себе ближе, чуть ли не касаясь своими губами моего рта. - Что ты ждешь в ответ? Такого же признания? За ручку тебя подержать? В Хогсмид на выходные пригласить? Прогулки под луной и первые поцелуи? Он так близко, что я чувствую тепло его губ, ощущаю его дыхание, упираюсь руками ему в грудь, и мне этого достаточно, чтобы раствориться во всем этом. Прикрываю глаза и говорю: - Всё, что ты захочешь, - и дальше произношу страшную правду, - может быть, завтра я умру. Или ты. Я хочу успеть хоть что-нибудь. Вместо ответа он целует… нет, кусает меня в губы. И эта боль так созвучна с болью в моей груди, что кажется правильным, таким, каким только и могло быть с ним. - Мерзкое поттеровское отродье, - рычит, отрываясь от меня, - ты же даже не представляешь, чего просишь. Сбежишь моментально. Хватает за шею, чуть придушивает и давит тьмой во взгляде. И я тону в этой тьме, тону от его пальцев, что не дают мне сделать вдох, тону оттого, что второй рукой он сжимает мою задницу. Сам жмусь к нему, пытаюсь сипеть, хотя выходит только слабый хрип: - Северус… люблю… И теперь он целует. Целует так, что я уже сам не могу сделать вдох. Это… я моментально проваливаюсь в возбуждение, такое сильное, какое никогда не испытывал. Меня бьет дрожь, горячие волны пробегают по телу. И среди безумства моих чувств распускается черным цветом мысль: “А если это наш первый и единственный поцелуй?”. И так горько… яд растекается по венам и усиливает ощущения. Я гибну от боли и страха, от желания и страсти и рад этому. Он утягивает меня на стол. Почти швыряет, снося моей спиной чернильницу, пресс-папье, стопки бумаг и перья. Больно! Но это мелочь по сравнению с той болью, что приносят мне мысли о близкой смерти. Дергает под бедра к себе. Рвет рубашку, стаскивает мантию, будто специально запутывая в ней мои руки. Хватает за волосы, тянет к своим губам: - Последний шанс, Поттер. Прямо сейчас встать и уйти. Как уйти? Как уйти, если я не знаю, будет ли он жив завтра. Буду ли я жив. Чем всё кончится… но есть здесь и сейчас. Сам тянусь к его губам, шепчу: - Пожалуйста, Северус. И это обрушивает на меня лавину. Мне и больно, и хорошо. То, что он со мной делает, созвучно моей внутренней муке, моему дикому, звериному страху. Такому страху, что я перестаю чувствовать своё тело, а Северус сейчас делает мне так правильно больно, что я оживаю, вновь осознаю себя. И становится легко. И хорошо. Хорошо, даже когда всё вопит и разрывает внутри от каждого его толчка. Хорошо прижать к своему плечу его мокрый лоб и чувствовать его волосы под пальцами. Хорошо стонать, кусать губы, отворачиваться, потому что я еще ни разу, ни с кем - он первый, и мне страшно открыть глаза и посмотреть на него. Хорошо чувствовать его внутри, его руки на себе, твердый стол и острый край, впивающийся в задницу. А потом хорошо лежать, придавленным его весом, и слышать, как его сердце бешено бьется… или это моё? В этот вечер я не ухожу от него. Ночью жмусь, обнимаю, будто пытаюсь впитать его в себя, растворить и оставить в себе. Стараюсь запомнить каждую морщинку, каждое прикосновение, каждое слово, ведь в груди все ярче и ярче расцветает тьма: “Мы оба можем не пережить войну”. И так горько. Так страшно. От этого всё происходящее становится бесценным. Единственно важным в мире. - Северус, сразу после победы, я буду ждать на тропинке у Хогсмида. - Нет, - он поднимается с постели, его тело белеет в сумерках рассвета. Возвращается с портключом. Сует в руку. - Через час после победы. В моем доме. В тупике прядильщиков. Киваю и прячусь у него в руках от невыносимой боли, что дает надежда на жизнь после войны. *** Трясет. Трясет так, что не могу нащупать в кармане портключ, пальцы не слушаются. Сколько времени? Наколдовываю темпус. Запомнить бы… Меня окружают люди. Неинтересно. Интересно только, где он… сердце замирает в груди, а что если… Нет! Нет! Если я жив, то и он. Пробираюсь сквозь толпу. Не вижу. Нигде не вижу его черный силуэт. Мне страшно. Страшно так, как никогда еще не было. Где?! Где?! ГДЕ!!! - Снейпа не видели? - Снейп там? - Снейп? Каждому встречному задаю один и тот же вопрос. Мечусь по Хогу. Не даюсь в руки врачей, отбиваюсь от друзей. Слабо реагирую на известия о смерти Сириуса, Тонкс, Люпина… Где Снейп. Час уже на исходе. А меня будто поглощает тьма. Проваливаюсь, проваливаюсь в пустоту и муку. За пять минут до окончания часа сжимаю портключ в руке и исчезаю у всех на глазах. В пыльной темной гостиной сразу вижу его. Сердце взлетает вверх. Шагаю к нему, испытывая прилив счастья и огромного облегчения. И только оказавшись рядом, понимаю, что что-то не так… Глаза закрыты, кожа синюшная, не сидит, а полулежит в кресле. Наконец, вижу рваную рану на шее, пропитанные кровью сюртук и мантию. Ору. Прижимаюсь к нему. Холодный. Слабый. Его тело не было таким… его мышцы были твердыми, движения точными, а сейчас он будто превратился в большую куклу. То трясу его, то прижимаюсь к его груди, надеясь услышать сердце. И сам себе повторяю, что сейчас всё это закончится. Что сейчас вызову врачей. Что они его спасут. Но сердце в его груди молчит… И мне страшно. Замолкаю, замирая. И чувствую, как внутри меня что-то ломается с тихим щелчком. Легко. Моментально. И не больно. Как карандаш в пальцах сломать. И тишина. Оглушительная. Тяжелая. Будто весь мир сейчас умер вместе с ним. Патронуса больше у меня нет. Я сижу у его ног. И я не знаю, что мне делать… у меня нет сил сдвинуться с места. Я не могу никого позвать. И не хочу. Ничего не хочу без него…