* * *
12 июля 2022 г., 21:13
На шебуршащем ветру дрожала листва; тени ветвей щекотали дорогу. Густым клекотом напирали пернатые: вероятно, пребывали в ожидании периода размножения. Вечер раскидывал над Конохой «бесконечный шатер заката», как зачем-то писали в некоторых романах. Мицуки шагал и улыбался. Было уютно и сыто, словно от хорошей неторопливой мелодии: из-за вечера, законченной миссии и из-за нелепой фигуры Боруто чуть впереди, размахивающей тремя пакетами с фаст-фудом, хрустящими и пятнистыми от масла.
— И куда ему столько, — Сарада коснулась дужки очков. — Тетя Хината их не пропустит.
Мицуки таинственно улыбнулся. Он знал, что через квартал они втроем расстанутся, а потом, уже на подходе к своему дому, Боруто присядет на корточки под забором и втихую употребит оставшиеся бургеры, разделив их, возможно, с пернатыми.
Четкий топот по брусчатке — по стуку подошв Мицуки, не оборачиваясь, узнал почтальона. Характерно звучащая обувь. Интересно, зачем им такая?
— Боруто-кун! Так удачно!
Почтальон нагнал Боруто, вывернул сумку и попытался впихнуть ему стопку конвертов.
— Как раз к вам на участок шел, не захватишь? Мне еще пять кварталов обходить…
— Тайори-са-а-ан! Конечно, конечно… И ты, эт, пожрать вон возьми, мне все равно много.
В обнимку с врученным бургером почтальон шмыгнул в переулок. А Боруто, пыхтя, собрал жирно-скользкие пакеты под локти и, будто бы распушившийся, принялся изучать корреспонденцию.
— Взыскание дебиторской… письмо от кулинарного чего… мамане, наверное… — бормотал он и вдруг застыл, обомлев: — О-о-о! Икада! Письмо от Икады, даттэбаса!
Он повернулся к Мицуки с Сарадой ненормально счастливый, «с блестящими, как у дождавшейся лани, очами», как зачем-то писали в некоторых романах.
— Икада… — задумчиво повторила Сарада. Взгляд черных глаз как будто застыл.
У Мицуки тоже, верно, застыл. Он отрешенно взирал на то, как улыбающийся Боруто вертелся со своими пакетами и обтирал об одежку пальцы — лишь бы не запачкать письмо.
— Это нормально? — вопрос проскочил машинально. Сознательно Мицуки не ожидал от себя таких слов. — У Боруто с Икадой… своеобразные отношения.
Икада, мальчик из пиратского клана. Сдружился с Боруто на миссии в Стране Воды — верно, привлеченный тем же чувством размякающего тепла, что испытывал рядом с Боруто Мицуки — а потом… обиделся. Разозлился. И начал войну, которую Боруто бросился останавливать чуть ли не на коленях — не борьбой, а собственной жизнью и ломаными костями. Чтобы ценой разбитого тела, как он сам говорил, «тронуть душу» нового друга.
— …ненормально. — Вынесла вердикт Сарада. — Ч-черт. Боруто слишком часто прощает.
Погрузившийся в письмецо Боруто подпрыгнул с торжествующим «ухю-у!» Кажется, он вообще позабыл, с каким наслаждением смаковал его избиение человек, это письмо написавший.
Мицуки не забыл. И не понимал.
— Я все понимаю, — бурчала Сарада. — Но в самом деле. Нельзя умирать за всех подряд. Нельзя сочувствовать всем настолько. Тем более, если другой человек совсем не против тебя покалечить.
Мицуки давно заметил за ней эту особенность. Когда речь заходила о Боруто, тон ее голоса немножко менялся. Становился более недовольным.
— И я калечил его, — аккуратно заметил Мицуки. — Прожарил высоковольтным райтоном и швырнул в скалу.
Он оглянулся на Сараду и растянул рот в улыбке:
— И ты, кстати, тоже его избивала.
— Когда это?!
— Когда пыталась сбросить с лика Хокаге. Правда, Боруто везет с друзьями?
— Мь-мицуки… — сдавленно прокряхтела их капитан. На коже за оправой очков вспыхнули едва заметные красные пятнышки. — Это… другое.
Мицуки ответил ей понимающим «о», а она прикрыла глаза и неловко кашлянула в кулак.
— В моем случае все понятно. А что касается тебя… Ты ведь раскаиваешься? Как следует сожалеешь?
— …я извинился тогда, — отозвался Мицуки, озадаченный и самим вопросом, и ее как будто бы нажимающим тоном.
То была вынужденная мера ради его, Мицуки, собственной миссии. По-настоящему он бы не хотел причинять Боруто ни физической, ни душевной боли. Однако…
Сожалею ли я как следует?
— Ты ведь тогда ему сочувствовал? — попыталась вырулить Сарада, явно заметившая его растерянность. — М-м… жалость испытывал?
Мицуки не устраивали полуответы: «вроде бы», «что-то такое есть», «наверное». Что бы то ни было он предпочитал изучить до предельной ясности. Уложив на подложку под всепроникающий луч лабораторного света.
— Жалость, — медленно, чтобы распробовать, произнес он. — Как именно это ощущается?
— А-гхм… Когда сожалеешь, ты переносишь на себя чье-то горе. Или чье-то болезненное ощущение. У тебя рушится душевное равновесие, и невольно хочется поддержать.
Рушится душевное равновесие — Мицуки это испытывал. Но спектр слишком широкий.
— Можешь привести пример?
— Если совсем просто… — задумалась Сарада. — Помнишь, мы подобрали кота? Вот то ощущение при виде беспомощного промокшего котенка… Это оно.
* * *
Котенок пискляво мяукнул. Мицуки улыбнулся своему, можно сказать, питомцу. Он дал этому черно-белому представителю семейства кошачьих кров, ошейник и имя — Микадзуки. А теперь Микадзуки давал ему материал для познания. Плавным движением Мицуки погрузил его в таз с водой. Кот заорал и съежился, до крови вцепился в руку когтями. Шерсть вздыбилась и взмокла клочьями. Мицуки прислушался к своим чувствам. Определенно, саднила рука. — Но вряд ли от жалости, — сказал он себе и коту. Микадзуки рванул из его хватки, перевернул таз и принялся наворачивать сырые круги по комнате, пока не забился под кровать и не зашипел оттуда. Мицуки следил за питомцем внимательно, отыскивая внутри себя тот самый отклик на горе. Натянутая струна любопытства, легкая тревога из-за перспективы поссориться с Микадзуки в результате эксперимента, — вот что в нем точно нашлось. При низкой частоте реализаций опыта нельзя делать выводы. Мицуки отнес таз к раковине и снова залил водой.* * *
По какой-то причине Сарада чувствовала себя неуютно. Тянуло сходить домой к Мицуки и удостовериться, что все в порядке. Интуиции она не то чтобы доверяла, но вот опытному знанию — очень даже. Опытное знание гласило, что подчиненная ей команда состоит из балбесов. Боруто был непредсказуемым балбесом с кипятком из эмоций, разъедающим ему мозг. Каваки был вконец оборзевшим балбесом, плюющим на мораль и регламент. Мицуки же… в каком-то смысле вроде-бы-уравновешенный-интеллектуал Мицуки был еще хуже, чем эти двое. Эти двое хотя бы частично сознавали, в чем их проблема. — Вот же… — проворчала она, метая последний сюрикен в мишень на стене. Шустро влезла в выходные шорты, застегнула платье и выбежала из дома, напоследок крикнув мамуле, что скоро вернется. Улицы успело простудить ночным холодком. Сарада летела по крышам, легко ориентируясь по фонарному освещению и кислотному огню вывесок. Спрыгнула со ската на балкон-веранду, постучала в дверь и предупредила: — Сейчас войду. У Мицуки редко бывало заперто. Его квартира казалась настолько стерильной и временной, что красть там было практически нечего. Если там и были сокровища, то ценность они имели разве что в глазах хозяина. — Мицу… — окликнула Сарада и оторопела: — Мицуки! По плитке разметались ручьи и сырые следы лап. Непонимающий, до черта злой Микадзуки шипел в руках Мицуки, который со всем вниманием и осторожностью окунал его в жестяной тазик. — Ты что творишь! — напустилась Сарада. — Садист, что ли?! — Сарада?.. — удивился Мицуки. — Что-то случилось? — Случилось! Сарада решительно прошлепала по комнатным лужам и отобрала у этого кадра кота. Мокренький Микадзуки вцепился ей в предплечье когтями, и она прижала его к сухой ткани платья и с нежностью провела по вздыбленной шерстке. Опустилась на кровать, сурово скомандовала: — Полотенце. Мицуки растянул руку, снял полотенце с крючка у раковины и молча подал ей. Сарада бережно растерла свернувшемуся котику затылок и спинку. — Ну и что это было? — строго спросила она. — Изучение. Мицуки остался стоять перед ней, будто провинившийся ученик. Но в любопытно-спокойной беспардонности его глаз не колыхалось и доли вины. — Совсем, что ли, не жалко животное? — Это и есть предмет изучения. Сарада вздохнула. Устроила котенка удобнее и продолжила отчитывать: — Поверить не могу. Ты ведь переживал, когда Микадзуки едва не задохнулся… Неужели сейчас за него не тревожно? — Мне нужно тревожиться за него? — Мицуки склонил набок голову. Желтизна радужки только сильней напустила сходства с совой. — Но ведь ему ничего не угрожает. Температура воды приемлема для его организма. Я проследил. Этот субъект выглядел серьезным. Сарада открыла уж рот, чтобы объяснить, что к чему, и осознала, что объяснить как следует не в состоянии. Вопрос, над которым задумался Мицуки… обычные шиноби вообще им не задавались. Проблема была скорее в том, куда деть свою жалость и как ее обуздать. Не в том, откуда она производится. Такое бывало. Мицуки не всегда разделял их чувства. Не понимал, например, почему они с Боруто ворковали над очередным малышом или заброшенным домашним зверьком. Но эта пропасть обычно его не так беспокоила. Вроде бы. — Что с тобой вдруг случилось? — поинтересовалась Сарада. — Почему сейчас? — О. Это все из-за Боруто. Она приложила порядочно сил, чтобы не закатить глаза, не дернуть бровью и не хлопнуть ладонью о лоб. А вот и оно. Вылезло. Иногда казалось, что на любой личный вопрос у Мицуки ответ был только один. — Боруто… — начал товарищ. Может, все-таки сводить его к терапевту? — Мицуки-и! Может, хватит уже от него так завис… — …дело в том, что я больше не могу использовать Боруто как ориентир. От неожиданности Сарада захлопнулась. Что-то на ровные интонации Мицуки наросло пронзительное, чего она раньше в нем не слыхала: — Я — творение моего Родителя. Искусственно взращенный плод. Не знаю в точности, из чего именно, правда, — он с улыбкой взглянул на свои тонкие исцарапанные ладони. — До настоящего человека мне не хватало определенных вещей. Зато эти вещи есть в Боруто. Это уж точно, язвительно подумала Сарада. Аж хлещут. С излишком. — …поэтому я позволял его свету вести меня. Как говорит Родитель, «пустая луна да и словит излучение солнца». Однако. Я… Она поймала его заострившийся взгляд, и без слов стало ясно, что он хочет сказать. — Ты понял, что Боруто может ошибаться. Потянуло выдохнуть, рассмеяться от такой глупости. Разумеется, Боруто мог ошибаться, это с самого начала было очевидно. Он никакой не вселенский пророк, не святой, а иногда попросту долбае… Сарада поправила очки. — Так и есть, — подтвердил Мицуки. — Если Боруто считает, что должен бессмысленно калечиться и умирать ради случайных людей, просто потому что должен, то я не могу больше с ним соглашаться. Особенно после того, как этот дурень сказал, уже избитый, что понятия не имеет, принесет ли все это мучение хоть какой-нибудь толк. Невыносимо. Дебил. — Уак-х! — Сарада так хрустнула кулаком, что кот когтисто дал деру с ее колен и ретировался куда-то за холодильник. — Мы должны были что-то заподозрить, еще когда он полез топиться в болоте… — Ты о случае, когда он пытался спасти маргинала, который его в тот момент убивал? Сарада даже отвечать не стала. По крайней мере, она была рада, что теперь Мицуки считает плохой идеей следовать за Боруто всегда и везде. — Мне нужны свои ориентиры, — ее друг опять сдержанно улыбался. — Чтобы свет моего солнца не завел меня в западню.* * *
Небо «взорвалось оглушительной юной зарей», что бы это ни значило в некоторых романах. Белым било в глаза. Ритмично и мягко ходила под задом прохладная крыша поезда. Боруто зазевывался через скулеж, тер кулаком веки и то и дело прижимался лбом к удочкам. — И че ж ты в такую рань захотел за этими карасями… Мицуки сидел рядышком в обнимку с ведром, готовый и бодрый. Он наблюдал за товарищем, как внимательный рыбак — за поплавком. Добыча уже цеплялась на крючок… Первая реплика стартовала — нужно было всего лишь естественно и непринужденно вывести диалог на нужную тему. — Основу твоих действий составляет сострадание. Верно, Боруто? Боруто подскочил, даром что сонный, и уставился на него с диким видом. — Ой, Мицуки… Т-ты чего так внезапно, даттэбаса… — Я разрабатываю свои ориентиры, — честно ответил Мицуки. Ошарашенная рожица Боруто расплылась в снисходительной доброй усмешке. Он вытянул бровь и только тихонько спросил: — В полшестого утра?.. Мицуки привел его сюда не просто так. Еще с академии крыша поезда была их, мальчишек, особенным местом для разговоров. Сколько бесед и важных-неважных молчаливых минут они здесь проводили — под рассветом, закатом, палящим солнцем и в сумерках. Они настолько густо обжили эту точку пространства, что оттяни кто-нибудь время назад, и крыши вагонов заполонило бы сотнями прошлых Мицуки и Боруто. Совсем беззаботных и маленьких, версий постарше, выпускников, получивших повязки генинов… Мицуки видел их почти что вживую. Если бы с одного и того же своего друга он, словно шелуху, соскоблил бы наросшие дни и добрался бы до ядра, то из всех сотен Боруто остался бы далекий вон тот, потрепанный младшеклассник. Он улыбался беспечно и неосознанно поджимал распоротое плечо, потому что минутами ранее бросился под кунай — закрыть своим телом Мицуки от диверсантки-Сумире, а Сумире — от удара Мицуки. Совсем не подумав, забрал их боль на себя и достучался простыми словами… До нас обоих. Это и было солнце, за которым пошел удивленный Мицуки. Отсюда все началось, и снова он был в этой точке и смотрел на ребенка, всегда находившего невозможные для него ответы. Прости. Эти ответы работали, когда им было по девять. — Я больше не могу бездумно копировать твое поведение, — оповестил Мицуки. — А-а-а-а? — разинул рот Боруто. — Да никогда ж и не надо было, даттэбаса! Послушай, Мицки, если честно, ты как-то сегодня… страннее обычного. Отвернуться от путеводной звезды, забыть, поступать как сначала, по-своему — тоже не вариант. Рожденный Сосудом Змеи не почувствует тормозов. Даже лишенный время от времени света, Мицуки хотел оставаться Полной Луной. Значит, не отворачиваться. Неотрывно следить, оценивать каждое действие, вот только… — То, что ты делаешь, сложно понять логически. — По правде, то, что ты говоришь, иногда тоже… — пробубнил Боруто. — Поэтому я хочу проникнуть в тебя глубже, чем обычной логикой. — Ч-ш-что-о, ттэбаса?! — Я хочу вникнуть в подсознательную первопричину твоих действий. …вплавить этот шматок человечности в свою новую, растущую систему координат и научиться оценивать не только холодной головой, но и чувствами. И всегда быть способным понять, когда он будет поддерживать друга, а когда — идти против. — Поэтому ты что-то там про основу спросил? Мицуки кивнул. Они подошли к главному. — Так как ощущается сострадание? Боруто вздохнул и смял наморщенный нос о ствол удочки. — Если честно… даж как-то не знаю… — Стесняешься обнажить свои чувства или тебе не хватает словарного запаса для разъяснения? — деликатно уточнил Мицуки. — Да ничего не стесняюсь! Прост, это… ну знаешь… жалость — это когда… как будто тебе так сердце пощипывает. Сострадание — тоже. Так, наверное. Мицуки заранее прикинул, как будет сложно остаться в ясном сознании, если он попросит кого-то в порядке эксперимента ущипнуть ему сердечную мышцу. — А других метафор у тебя нету? — с надеждой спросил он. — Вообще, это бывает и жестче, — разоткровенничался вдруг Боруто. — Когда все вообще отбивает. Ты стоишь как посреди большущего электрического потока и ничего больше не чуешь, кроме ужаса за… за какого-то чувака. — У тебя так было с Икадой? — Не, нет! — он помотал головой и прижал к себе удочки. Ухо за яркими лохмами налилось краснотой. — Я не сказал, что у меня вообще так бывало, даттэбаса! Мицуки замер, зачарованно глядя на это красное ухо. Что же… «Как посреди электрического потока», значит. Он знал, где продолжить свое расследование.* * *
По какой-то причине Боруто чувствовал себя неуютно. Он дружески расстался с Мицуки после рыбалки, скинул мамане улов, втихомолку перехватил себе сэндвич и собирался уже потаранить полигон воздушными расенганами (или, возможно, погамать в приставку), но смутная тревога изгрызла его окончательно. Он выскочил из спальни и все-таки ломанулся через дворы к своему сокоманднику. Интуиция била в спину, и интуиции Боруто доверял без оглядки. Растревоженно бухало сердце, что-то сильнее натягивалось в груди. По пути попадались люди, пихались, так что пришлось отскочить с тротуара и нестись по крышам. С воплем «Мицуки-и, открывай, ттэбаса!» он вкатился в мелкую квартирку товарища, рвано ухватил взглядом заправленную кровать, тумбочку, до пустоты аккуратный кухонный отсек. Черно-белый Микадзуки, урча, чавкал горой свежей рыбки из миски. А где Мицу… К холодильнику одиноким магнитом прикололи записку. Боруто сорвал листик и бегло прочел: «В связи со срочно возникшим делом Ваш покорный слуга временно пребывает в родительском подземелье. Прошу не искушать дух беспокойством за мою скромную персону и кормить Микадзуки, если попросит. P. S. Однако не боле пяти раз в сутки». — В родительском… подземелье? — пробормотал Боруто в нехорошем каком-то предчувствии. По позвонкам пробежал холодок.* * *
— Тебе комфортно, дитя? — сквозь хрипотцу поинтересовался Орочимару, проверяя, надежно ли закреплены запястья его ребенка в приваренных к стене кандалах. Мицуки кивнул. Он провисал расслабленно, скованный по рукам и ногам, и отмороженно улыбался. Без страха. На дне его глаз, как в болоте, мутилась взвесь тихого неубиваемого любопытства, внушавшая Орочимару странную гордость. Непривычное, но вдохновляющее чувство. — Ты знаешь, что я всегда рад подвергнуть твое тело испытанию электричеством, Мицуки, — задумчиво изрек он. — Но все-таки… зачем тебе это нужно? Процессы, происходящие в голове Мицуки, интересовали его даже больше, чем физические пределы тщательного выведенного организма. — Ты знаешь, каково испытывать сострадание, Родитель? — Теоретически, — честно ответил Орочимару. Сложно было ответить иначе в зале, который он сам создавал для биоэкспериментов над узниками. За годы не до конца выветрился тухлый запашок извлеченных, взорвавшихся, разбухших от мутации органов. Где-то догнивали неприбранные ошметки. — Я предпочел бы узнать на практике, — сказал Мицуки. Какая амфибия надоумила его идеей о том, что между ударом током и состраданием имеется связь? Впрочем… любой эмоциональный импульс связан с электрическим. Орочимару шагнул к настенной печати и запустил чакру в контур. Ожил генератор в цепи, заискрились провода — не райтоном на базе человеческих энергий, а настоящим электричеством. До кандалов добежали разряды. Ребенка мелко затрясло, пошли бесконтрольные спазмы. Орочимару принялся отсчитывать, неотрывно глядя в ошалело улыбчивое лицо. При таком напряжении его сердце должно выдержать еще триста двадцать, триста девятнадцать, три… — Мицуки-и-и-и! Запертый вход снесло расенганом. Опять. Ввалился взмыленный плод Наруто-куна, затряс своими желтыми космами, осматриваясь, и в ужасе распахнул пасть. Осознал, что происходит с Мицуки. Триста десять. — О… Ороч… — заблеял Боруто. — Мицуки! Что тут творится, даттэбаса?! — Изучение, — с предельным спокойствием объяснил Орочимару. — Т-ты ж его током… Зачем… зачем такое? — не унимался мальчишка. Еще не сломавшийся, его голосок панически подлетал ввысь. — Совсем, что ль, не жалко?.. — Жалость, — Орочимару оскалился. — Похоже, что это как раз таки связано с предметом изучения. Боруто затряс головой и сжал кулаки. — Немедленно прекрати, ттэбаса! Ему же больно! Двести девяноста пять. Орочимару все еще скалился, всем своим видом показывая, насколько ему плевать на ультиматумы глупых генинов. Боруто схватился за голову, забегал по залу, выискивая механизм активации генератора, уперся в узор печати. На его ладони взорвалась мощная сфера чакры, и тут уже напрягся Орочимару. — Вот этим ты его точно убьешь. Идиот. Расенган мог в разы усилить активность в цепи. Двести сорок девять. Боруто потел и сопел, снова лупил себя по вискам, а потом выхватил из подсумка кунай и с силой всадил в приваренный кусок железа, электризующий Мицуки. — Миц… Заряд переметнулся на лезвие. Боруто затрясло. Соболезную, Минато, со скорбной усмешкой подумал Орочимару. Не всегда гениальность переходит в генетический код потомков.* * *
— Вы — два дебила! Мицуки на пробу шевельнул тяжелыми веками. Над ним размывалось недовольное лицо Сарады. Бликовали под ярким светом стекла очков. — Нет, в самом деле. Как вы умудрились на ровном месте… Он потихоньку осознавал, что лежит на койке в покоях Родителя. На соседней клеенке разместился неподвижный Боруто. У Родителя удивительно много больничного инвентаря. Собственное тело ощущалось подбитым. Оглушенным. На запястье выступили полосы от электрических ожогов. — Это был контролируемый эксперимент, — объяснился Мицуки. — Длительность и сила воздействия током были приемлемы… — Мазохист, — цыкнула Сарада и залезла в подсумок. — Вот. Витамины. Мицуки было потянулся к яблоку, но яблоко плавно переместилось на тумбу. — …однако сначала ты поешь рыбу. Боруто резко вскочил с клеенки, повернулся и выпалил: — Рыбу? Так вы жратву принесли? Сарада тут же схватила его за ухо. — Йа-а-а-а! За что-о! — Ты притворялся спящим, чтобы не выслушивать лекцию, верно? — Ну… — Боруто неловко усмехнулся и протянул: — По правде… Так где, говоришь, наша рыба? Сарада оглянулась. — Кава… Где Каваки?! — она вылетела из их импровизированной палаты. Из коридоров эхом докатывался ее голос: — И этот пропал… В самом деле… что за команда… Мицуки поднес ко рту яблоко и нагло, вопреки указанию капитана, откусил маленький кусочек. — Послушай, — Боруто опустил глаза. — Ты ведь из-за меня на это пошел? Мицуки… Из-за того тупого сравнения жалости с электричеством? Он сглотнул, упер ладони в клеенку и слегка склонил голову. — Прости! Я не понял, что ты воспринимал это все настолько серьезно. Виноват перед тобой. Мицуки заинтересованно сощурился. — Неоправданное чувство вины — это обязательный компонент сострадания, так? — А? — Я сам принимаю решения и ни о чем не жалею, — мягко успокоил он друга. — А ты виноват только в том, что сражался с электрическим током, используя лучший его проводник. Мы же в Академии проходили. — А… ха-ха… — Боруто с крайне смущенным видом расчесал макушку. — Да, во дебил… Я вообще помнил, но чет… случайно, от паники… Приблизились гулкие звуки шагов. Сарада за локоть вела заметно более рослого и крепкого Каваки, что выглядело весьма специфически. На плече у их сокомандника устроился Микадзуки. — Чтоб больше не убегал далеко. Ясно? — Отвратное место, — сквозь зубы цедил Каваки. Выглядел он мрачнее и напряженней обычного. — Эй, Мицуки. Уж не работает ли твой родитель на Джигена, а? — Каваки! — перебил его Боруто. — Что ты здесь делаешь? — Меня Хината отправила. Накормить тебя, дурня, рыбой и отправить домой. — Сам ты дурак, ттэбаса! — возмутился он, но быстро переменил настрой. — Так это, чего там с рыбой? Каваки извлек из походной корзины жареного карася, завернутого в салфеточку, и вручил Боруто. Точно такого же карася получил Мицуки и с любопытством рассмотрел мертвую рыбу. Микадзуки соскользнул с плеча Каваки и, тонко мяукая, попросился на колени. — Кстати, Боруто, — неожиданно для себя заинтересовался Мицуки. — Тебе карасей не жалко? — А-а-а?! — Мне кажется, им не очень нравится быть в таком положении. Боруто замер на вдохе. Так и не попробовал свою рыбину. — Так, Мицуки, — нахмурилась Сарада. — Ешь молча. Я не собираюсь разбираться с последствиями… Мицуки не был уверен насчет карасей, но он точно знал, что ему было бы жаль отрывать от себя такие моменты. Когда он, пусть даже и полуоглушенный и неочухавшийся, держал в руке для него приготовленное и просто дышал посреди дружеской перепалки. Как будто бы тепленький Микадзуки улегся не на колени, а прямо меж ребер, поближе к сердцу. Это и было драгоценное подсознательное, не требующее вычислять что-то разумом. Шматок его человечности. Он его защитит.* * *
— Тебе и этого более чем достаточно, — задумчиво произнес Орочимару, глядя вслед детям. В ночи щебетала пернатая дрянь. Удивительно. Он потратил десятки лет, чтобы освободиться от оков человеческого, а его плод, драгоценное дитя, изначально свободное от оков, пытается вернуться. Коноха ли Наруто-куна в том виновата? Вместо ответа на ветру задрожала листва. Тени ветвей под луной щекотали дорогу.
