А может мои кости?

На улице кромешная ночь, полностью обволакивающая двух девушек в готическое одеяние. Максимально абсурдно, но все также значимо для обеих. Ланиты давно приобрели багровый цвет, оттенок сумбурных валяшек из Мондштата, что так кисло сочатся по полости. Сейчас холод не имеет никакого значения — они согреты броскими фразочками, вылетающие словно проворные гаргульи, мимолетными поцелуями, оставляющие ванильный привкус на лаксодримиях губ и, главное, ощущением важности, тем самым отсутствием формальностей, которое не встает в счет с рабочей рутиной. Они сыты по горло этой значимостью, неведомой самым сложным умам. Их любовь необъяснима, как и стужа в летний зной, как насмешки Сандроне и важные мировые вопросы, как курс высшей математики и биохимии… Стремление почувствовать, прикоснуться, погладить, ощутить шершавыми подушечками пальцев, телом, душой друг друга, овладевает ими, переполняет до опасной отметки трамплина, опьяняет их, заставляя покалывать виски громоздкими пульсациями. Глаза Арлекин — пустынная, беспощадная долина смерти, где прах и пепел, сожженный в потаенных комнатах, приобретает больше смысла в её же хмельном бреду. В них можно заметить многое: и извилистые фьорды, и рекурсии обрывов, и таежные степи. Но лишь Коломбина видит в них тот жизненно необходимый оазис, который не расплавится светом миражей в прикроватных стойках, не разломится медианами анафем и прочей «ерунды». –Милая, ты не замерзла? — голос предвестницы мягкий, разрывающий тишину ночной пелены непогасших звезд. —Нет, —все также, как и при первых свиданиях, лукавит Дамслетт, дрожа от сурового холода региона. —Мелкая врушка, —Арлекин посмеивается, прикрывая рот изящными краги, прижимает напарницу ближе к себе, сокращая расстояние между ними. —Вот, надевай, —женщина протягивает шарф и свои красивые перчатки, подаренные кем-то из приюта, на что Коломбина смущённо улыбается, подрагивая от случайных прикосновений с возлюбленной. И вновь наступает гробовая тишина, но это, в принципе, лишь только в пользу. Иногда в ней можно услышать многое, главное — уметь слушать. И они не упускают этой возможности. Этот день запечатлится в памяти ртутной гарью, бьющей ключом по стенкам градусника. И не успевает она выпалить новое слово из уст, как ощущает близкое дыхание родного человека возле шеи, от чего сходит с ума. Буквально каждый чертов раз. Это стало обыденным, но таким важным в жизни, без чего уже и не будет смысла ждать следующей прогулки по этим поселкам, жаждующих людей на свои ярмарки, будто олицетворяя одну из видов экономики страны, по медным поцелуям со вкусом снежинок, быстро таящих в больном горле. —А знаешь, я расписала бы твою лучезарную улыбку на несколько сотен листов, если бы умела сочинять, или, хуже того, рисовать. Описала бы каждый фут тела, обнаженного или одетого — не важно. Нарисовала бы тебя свободной волной в морских буграх, в облачных репрессиях…— Арлекин быстрее шагает по тяжелому снегу, то и дело поглядывая на Коломбину, покрытую не то ли румянцем от холода, не то ли от стеснения. Коротать вдвоём холода — приятнее вместе. Совершать исповеди самим фактом сплочённости — вдвойне лучше. Темные тела сливаются в траурной мгле, освещая спонтанный путь аметистовыми искрами блеклых глаз… И обе признают, что на следующее утро они снова будут чужими. Отчужденными друг от друга коллегами, поэтому лишь ночью девушки могут позволить чувственные объятия, глубокие поцелуи, оставляющие без цельной на то причины язвы на теле, настоящие улыбки и ненавязчивые касания руками. «Иду по снегу, он хрустит А может мои кости Я так замерзла на морозе Можно к тебе в гости? Не прячь глаза, я уже знаю Мне все надоело И мое сердце безразлично тлело…»