Вызов самообладанию

Вся кухня пропахла дымом, окна в помещении не треплятся открываться и впускать новый кислород. Санзу на грани. Его съеживает с еще одного кома дыма во рту, который он немедля выпускает. Коко сегодня как обещал в назначенное время не пришел. Это напрягало. (Хаджиме ведь правильный весь и приходит вечно без опозданий). На устах, да в кисти руки чередовались сигареты, иногда и самокрутки. Харучие нервничал, и сам не понимал почему так тяжко это делал. Нервный вдох, а после выдох после втяжки. Серый и густоватый дым блуждал подле, бесило. Харучие чертыхнулся, поднялся, открыл окно. Вдохнул похлеще прошлых разов. Не полегчало. Честно, сам не додумывал своего поведения, сам не хотел признавать, он боялся? Только вот, чего именно? Потерю Коко? Еще одна затяжка, и тлеющая сигарета отправляется, в полную таких же бычков, стеклянную пепельницу на столе рядом. И в заправду страшился, не желал Санзу покидать «бухгалтера всея бонтен». Харучие вечно хотел чувствовать Коко рядом и это оставалось сухим и ненавистным Хару фактом. Яркий звук, звонок в дверь. Санзу слетает с места, выбегает с кухни, и бежит, мигом. Останавливается у двери, быстро глядит в глазок: Коко, Коконои Хаджиме стоит за дверью, весь помятый, волосы светлые потреранные, не совественно стилю, да плевать. Он здесь. Харучие лыбится, ключи которые все время лежали в кармане фирменных брюк в полоску, ожидая со своим хозяином Коко, наконец нашли свое время. Поворот, дверь открылась. — Заходи, — приглашает розововласый, улыбкой провожая к себе фигуру. Хаджиме не медля заходит, немного ворочаясь с обувью. Дверь за спиной захлопнулась. Коко вдохнул, взглотнул. Бывало хотел открыть рот, да сказать.. А тут его затыкают мокрым поцелуем, Санзу губы напротив сминает, не торопится, соскучился ведь. Коко внимает, да и не припятствует, отвечает на поцелуй трепетно, с густком вызова. Ведь с Коко неизбежать этого. Спина Хаджиме натыкается на ту же дверцу, Санзу настигает его. Зверь, что голоден и нервен был действительно невыносим. Коко отстраняется первым. вдыхает воздух жадно, вглядываясь в голубые, и такие небесные глаза, которые горели, сгорали до тла. Дымка в глазах его настораживает, кажется Харучие уже не улыбается. Коконои хмурится. — Почему ты так пахнешь? — скорее утверждение, чем вопрос, Санзу не церемонится, открыто вдыхая запах приторно лавандавых духов. Блять, духов, сука, женских. Прижимается к Коконою, вдавливая его к двери все больше, но взгляд не смыкает. Коко кажется, что он не моргает. Хаджиме молчит. Приближается, и тихо, расцеловывает лицо напротив, вдоволь и поперек щеки, нос. Везде, кроме персиковых губ Харучие. А он сам, глаза в обраме пышных ресниц распахивает, моргает. Не сдерживается и вдавливается наконец губы об губы, снова. Санзу хочется вылизать искусаные, сухие было, губы Коко. Харучие желает искусать и до того искусаные самим обладаетелем, мокрые губы, Хаджиме. и Санзу Харучие делает. Хаджиме плавится. Мысли не идут никаким образом, он чувствует себя искусаной, игрушкой пса, с его же слюнями. И глумится этому, да наиграно улыбается в поцелуй. Харучие отстраняется, и в голове выстраивается картина. А перед ним, Хаджиме Коконои смеётся. Коко смеётся от души, размашисто. Со всего этого, истерически ли? Он не в курсе. Хохочет тихо, срываясь на хрип. — Почему ты смеёшься и ничего не говоришь? — на этот раз брови хмурит харучие, и Коко чувствует его дыхание на лице. — Это неважно. Все же, я ведь здесь? — Коко любил недоговорки, а Санзу насытый этим блюдом их ненавидел. Но Хаджиме был здесь, всегда был. И Коко знает это, Коко приходится выстраивать свое существование здесь. Всредь всех бумаг, встреч и работы он старается найти и время на бешеного ревнивого пса. И ему абсурдно с этой ситуации. Ведь он опять-таки вместо себя, пришел к нему. Хоть и с опозданием. — Пахну я так лишь потому-что нежеланные мне дамы жаждят моего внимания, но я был слишком занят, — договаривает, оправдываясь, а как получается.. Лицо Харучие в удивлении, смешивается в улыбке. Ступор медленно сменяется действиями. Опять-таки поцелуй в губы, лёгкий и смазливый. Пятнами переместятся по подбородку до шеи. Оставляяет как можно больше мокрых красных пятен, и округи вязких укусов. Хаджиме вдыхает кислороду. Он не может этому помешать, как бы не вилело его самоблодание, инстинкт самосохранения в конце концов, он здесь. И он сам на это подписался, еще когда вступал в эту заварушку. Санзу улыбается, с победой. А лавандовые духи, он запомнил, и вскоре после пару черствых махенаций и не вспомнит вовсе.