два.

— Ты знаешь, сколько у тебя было партнёров? — Я знаю число, да. — Сколько? — Я не скажу! — Ну хоть примерно? — Нет. — Скажи "да" или "нет". Меньше 100? — Нет! — То есть больше 100? — Нет, совершенно точно меньше 100. — Меньше 50? — Да, меньше 50. — Меньше 30? — Я не скажу, ты загоняешь меня в угол! — Да ладно тебе, ты рок-звезда. Окей, меньше десяти. — Да. Два. Я занимался сексом только с двумя людьми. Сколько было партнёров. Такой наглый вопрос и такой простой ответ, который, оказалось, слишком сложно произнести вслух: больше, чем хотелось бы, ровно. на их. количество. И почти пять лет спустя — все еще. Два — ничтожная цифра для "рок-звезды". Ничтожная, ровно до тех пор пока идёт счёт победам. Ещё вся жизнь впереди. Весь мир с легионом готовых на все поклонников и поклонниц. Две ошибки. Два неправильно принятых решения. Два неправильных человека. Не потому что с ними что-то не так, просто они не те. У них не те глаза, не тот голос. От них не так пахнет, и на них — не горит. Ни на кого, ни разу за все пять лет. Тогда все как будто бы было проще. Пять лет назад ещё было можно: трогать, касаться, играть и играться, — мог позволить себе быть милым со всеми, и так сильно смущался, понимая, что дружелюбие принимают за флирт. Все ещё не избавился от этой дурной привычки. И все-таки. Встать и уйти. Никто не сказал, что можно встать. И. Уйти. Не сдирать с себя после запах чужих духов в душе щёткой — не блевать от привкуса чужих сигарет на языке. Выяснил только на горьком опыте. Никогда. Никогда больше. Ни с кем, ни с одной, ни с одним. Ни взглядом, ни жестом в их сторону. Хранить верность тому, кому эти чувства нужны меньше, чем не нужны вовсе. А теперь стоять и кивать как болванчик, пропуская мимо ушей происходящее, смотреть, но не видеть из-за подступающих слез. З. не должен был случаться. Так сильно хотел, чтобы все это оказалось кошмаром, дурным сном, — пять лет на одной сцене, в одном туравтобусе, в одной кровати. З. — на счёт "раз" разбитое сердце, ошибка природы, случайная мутация. Как правило, людям достаётся что-то одно — в лучшем случае пара-тройка идеальных черт: глаза, губы, плечи. Может, идеальные ступни. Но не все сразу. При взгляде на З. глаза щиплет так же сильно, как при взгляде на июльское солнце, потому что З. — экспонат. Не то чтобы под стеклом, но точно под сигнализацией. Больше "не влезай — убьёт", чем "руками не трогать", и честно, оно почти того стоит. Стоило бы, если бы знал, что получится коснуться до того, как оторвет руки. Когда З. улыбается, становится очень сложно дышать. Вопреки всему, что рассказывают о любви, лучше бы З. не существовало вовсе. Лучше бы вообще не знать, не чувствовать, каково это. Не смеяться над глупостями, что З. вытворяет на публике, не ловить на себе мажущие поперёк взгляды, не слышать, не слышать. этот. голос, пробирающий до костей. Внутреннего натяжения неправильно заживших шрамов. Лесенки неровных бугров, наслоенных друг на друга. Вытащить, вырезать из груди — чтобы не болело. Вопреки всему, сам же делал хуже. Позволял себе приблизиться, когда рядом фанаты, потому что при них З. не отойдёт, не сбросит с себя чужую руку под камерами. Не так очевидно. Будет терпеть с показным равнодушием, может, даже улыбаться, может, даже приобнимет в ответ. А что делать? Опускаться на колени перед богом, потому что с каждым днем это все больше похоже на наваждение, навязчивую одержимость. Врать всем, врать самому себе, что все это — это — вовсе и не любовь. Просто у З. харизма — невещественая черта, рождающая преданность. Привыкать, игнорировать здесь, игнорировать там, и верить, что преуспел. Дышать и улыбаться, чтобы очередным утром проснуться с лживым воспоминанием прикосновения к своим губам, и тонуть, тонуть, тонуть, потому что все остальное все-таки не имеет смысла. Потому что версия мира, где не посчастливилось встретиться с З., слишком жестока. Сны всегда одинаковые. Всегда. Не знал, откуда подсознание берет референсы, но оно исправно подкидывало картинки, после которых слишком сложно было продолжать существовать. Думал о З. по ночам — конечно, не в том депрессивном ключе, о котором пишут в сопливых книжках. По ночам не так много дел, способных отвлечь от разрывающего изнутри желания, чтобы прижали к стене и выебали. Без прелюдий, признаний в любви и романтики. Чтобы почувствовать: пальцы в волосах и зубы на шее. Чтобы стоять перед З. на коленях и смотреть снизу вверх самым преданным на свете взглядом. Открывать рот, высовывать язык, и чтобы слюна пошло стекала по подбородку. Не знал, не имел ни малейшего представления, как — как надо. Как правильно. Подсознательно, конечно, подозревал, но. Хотел сделать что-то такое, о чём пожалел бы, может быть, даже раскаялся, но потом. Такое, после которого уже ничего не исправишь. Готов был пожертвовать всем, всем немногим, что было, лишь бы — хотя бы раз — протяжно стонать для З. на одной ноте. Чтобы с каждым толчком голос становился более сиплым. Не успел. З. — красный флаг. Лезвие по коже и соль в рану. Смоль волос всего в нескольких сантиметрах: казалось бы, переступи с ноги на ногу, подойди на шаг ближе, и они коснутся предплечья. Так близко, что запах отельного шампуня, словно нашатырный спирт, — единственное, благодаря чему удаётся оставаться в сознании. Заставили. Отвести взгляд намного больнее, чем набирающаяся кровь на кончике прикушенного языка. Изучать потолок и не слышать, не слышать ни слова из происходящего. Так тяжело и так напрасно дышать — кислород все равно не доходит до лёгких. Не будь под рукой стены, давно бы потерял сознание. Бутылка в руках едва ли помогает скрыть дрожь. Вопрос? Задали вопрос, очередной ничего не значащий вопрос, и ответ невпопад уже для всех стал привычкой. Быть в этой комнате. Быть, быть, быть. З. уйдёт, закроет за собой дверь, и от этого осознания чувство, будто кто-то взял огромную ложку и мешает отчаяние с облегчением где-то в желудке. Уйдёт и закроет за собой дверь. Навсегда. Кажется, что ещё мгновение, и все тело разойдется по швам. Рок-звезда, мать его.