candidness

             Не то чтобы они вечно должны были жить душа в душу. Когда ты являешься импульсивным подростком, другой такой же скорее будет нервировать и разжигать в венах кровь, чем воздействовать на здоровье разума и тела с пользой.       Особенно, если у другого впридачу идет язык без костей.       Особенно, если этот другой — Дазай.       Если не вспоминать каждую ночь те слова, что он говорил на протяжении их ежедневных встреч, и если не видеть его от силы неделю, Чуя с лёгкостью забудет об этом. Одна деталь: в мафии не дают поблажек. И с тех пор, как Мори сел в кресло босса и благосклонно решил, что в их жилах течёт одна кровь — чёрная, — язвительный, по-женски высокий голос звенел в висках, лишь стоило коснуться рыжим затылком подушки. Стоило на мгновенье прикрыть глаза — и на внутренней стороне век, словно по гравию, вычерчивались острые, по-детски несформированные черты: тонкий греческий нос, насмешливо-прищуренные глаза, высокие скулы и эта замершая на губах язвительная усмешка.       Дазай — это сплошная бессоница.       Чуя из-за него не спит третью ночь подряд.       Усталость даёт знать о себе болью в глазах и висках: если и говорить о том, что в семнадцатилетнем возрасте вызывает проблемы со сном, то Чуя составит свой личный список. На первом месте ясно, кто будет стоять. На втором всякая мелочь: убийства да мафия.       Чуя поморщился — вот опять. Мысли, вечно не вовремя приходящие в голову, заметно его угнетали. Образ, всплывающий в голове, стоило лишь немного прикрыть глаза, насмешливо засмеялся, прикрыв длинной белой-белой ладонью рот. Даже во сне, в полудреме — в том царстве, где Чуя мог иметь хоть какую-то власть — Дазай коротко и самолюбиво смотрел на него из-под ресниц, словно отдавая честь тем, что удостоил взглядом. Высокомерная мразь. Иначе сказать было нельзя, и реплики, произнесённые как по сценарию сегодня десятки раз, пронеслись по самой кромке неразвитого мозга Чуи.       И чьи же это слова — «неразвитого»?..       Чуя фыркнул, снова ловя себя на мысли о ком-то другом, перевернулся на спину и потер рукой челюсть. Немного поерзал, то скидывая тяжёлую простынь, то, снова окоченев, накрывая себя. Мышцы тянуло болью — тренировки, которые в силу того, что он мало спал, никто не спешил отменять, изнашивали не только тело, но, видно, и дух. «Вот Дазая никогда насильно не тянули железо тягать, — снова подумал он и осекся. — Впрочем, именно по этой причине физически я далеко ушёл от него».       И все-таки нужно спать. Чуя заставил себя выкинуть лишние мысли из головы, но там скопилась такая свалка, что черт — очевидно, Дазай, — едва ли ступив, сломал бы обе ноги. И навеки погряз бы в топи из змеиных слов, чёрных глаз, неестественно острых чертах…       Врагу не пожелаешь — хуже, чем пекло.       Спустя полчаса ненадолго, но удалось заснуть. Сейчас бы Чуя не вспомнил, что происходило в его коротких порывистых снах — ночь была долгой, — но когда он открыл глаза, из-за штор выбивался тонкий голубоватый свет, а, значит, он снова не доспал до утра. Чуя невольно провёл затекшей рукой по волосам и помассировал голову. В мозг мгновенно пришло: ещё несколько таких дней, и даже раньше не причиняющие ему вреда пули легко повалят на землю…       И уже тогда он осознал: в комнате что-то не так.       — Что за черт?.. — пробормотал Чуя и распахнул глаза. Он все еще неподвижно лежал на кровати, но краем глаза успел уловить движение около самого себя. Совсем рядом. На сетчатке привычно отпечаталась высокая тень, еще не ступившая в узкую кайму лунного света, но живая, с медленно опускающейся и поднимающейся вверх грудью. — Дазай?..       И уж кого, а его Чуя не мог не узнать.       Дазай стоял вдалеке, у слегка приоткрытой двери, словно он и не осознавал, что попал не в ту комнату. Немного неловко и тихо он сделал шаг ближе к кровати, на которой Чуя лежал, — поняв, что ничего его жизни не угрожает, а заснуть уже не удастся, Чуя не двигался и просто продолжал наблюдать за развернувшейся перед ним сценой, — споткнулся о половицу, запутался в словно непослушных ногах и только тогда благополучно добрался до края чужой постели.       — Ты в порядке? — снова подал голос Чуя, но инстинктивно тихо, боясь разрушить магию странной ночи.       Дазай промолчал.       Догадавшись, что его мнение и голос по новому кругу не удостаиваются внимания, Чуя почувствовал разливающуюся в груди липкую злость. Злость усилилась от того, что он вспомнил, из-за кого третью ночь не спал. Теперь Чуя раздумывал, что сделать первым: выпнуть за дверь ногой или закричать. И, благополучно остановив выбор на втором, открыл рот… и с той же скоростью захлопнул опять.       Что-то действительно было в Дазае не так, свет, упавший ему на глаза, прояснил это. Он почти не моргал, неотрывно направлял взгляд остекленевших глаз в стену; редкие вздохи то и дело заставляли содрогаться его тонкую шею и плечи, а ночной халат, который, видно, он надевал перед сном — были ли сны Дазая так же спокойны, раз совесть его была грязнее земли, пережившей сезон дождей? — все время норовился упасть, обнажив чистую кожу ключиц и предплечий. И правда.       Бинтов, которые Дазай никогда не снимал, вообще не было.       Чтобы убедиться в этом, Чуя жадно впился взглядом в силуэт, сидевший к нему полубоком и ставший четким в свете, — а он падал так, что отчётливо можно было заметить тень от его губ и ресниц, — приподнялся на локтях, стараясь не совершить ничего лишнего. И, словно это послужило каким-то знаком, Дазай, прежде сидевший как-то скомканно и сжато, выпрямился, подмял под себя длинные, скрытые тканью халата ноги, и медленно, все еще редко сглатывая и смотря прямо перед собой, отстегнул одну пуговицу у самого горла. Следом другую, рядом с ключицей. И так все ниже и ниже, до грешного медленно, пока Чуя ловил ртом воздух и осознавал, что его напарник окончательно едет крышей. Он что-то хотел сказать, но слова встали в горле, пока длинные белые-белые пальцы продолжали халат снимать. Седьмая пуговица у пупка. Девятая ниже. На одиннадцатой Дазай запнулся и, медленно отняв руки, сбросил халат назад.       Под халатом ничего не было.       То есть, вообще ничего. Ни бинтов, ни нижнего белья. Чуя продолжал смотреть, и глаза его от осознания того, на чтó он смотрел, все выше и выше лезли на лоб. Руки дрожали. В нежном лазурном свете тело Дазая казалось тонким-тонким, белым-белым; редкие места, рассечённые скопом шрамов, попадались на руках и внутренней стороне бедра. Чуя лишь рассеяно сопровождал луч луны, падая вместе с ним в пропасть — по коже груди, тёмным соскам, тихим толчкам обнажённого впалого живота и чёрным волосам на лобке. Дазай минут пять так сидел, ровно и тихо дыша, изредка моргал — впрочем, Чуя не замечал, — пока взгляд голубых глаз блуждал, изучал, запоминая, где россыпь шрамов встречается чаще, где можно заметить родинки и веснушки. Если подумать, то он никогда не видел Дазая голым (пусть и знал, что бинты на лице — фарс чистой воды). Тело его представлялось костлявым и лягушачьим, и только теперь Чуя отчаянно осознал, насколько его напарник красив. И действительно изрядно костляв.       До смерти захотелось подняться с кровати и обойти Дазая со всех сторон, узнать, так ли запачкана кожа его спины и живота. Темнота комнаты все рассмотреть мешала, но вместе с тем придавала этому моменту свою толику колдовства. Чуя закончил тем, что поднял взгляд с выступающей косточки на чужой лодыжке, и, стараясь больше нигде не запнуться, остановился на повернутом профиле, вгляделся в черты лица. Тёмные ресницы, отбрасывая тонкую тень, опускались редко, губы дрожали, словно Дазай отчаянно хотел что-то сказать.       — Дазай? — снова повторил Чуя и удивился, насколько его голос стал хриплым. — Дазай…       Он тут же накинул халат, застегнул все пуговицы — что-то пропустив, что-то примкнув не туда — по порядку, поднялся и, спотыкаясь, вышел из спальни. Чуя, не делая попыток его остановить, смотрел ему вслед. Он все еще неподвижно лежал. Долго лежал. До тех пор, пока бледно-голубой свет не померк в лучах солнца, а глаза сами собой не сомкнулись, прячась в его лучах.       На часах было четыре двадцать утра, и Чуя впервые так крепко спал.              

***

             — Что-то не так? — зашипел Дазай и нервно повел плечом, словно это помогло бы снять с него чужой внимательный взгляд. — Если Чуя хочет о чем-то попросить, то может сделать это более лояльным способом.       — Ничего особенного, — покачал головой Чуя. Взгляд он, впрочем, все равно не отвёл. — Ты как, крепко сегодня спал?       Казалось, что Дазай вздрогнул.       — Да, — медленно и отчётливо проговорил он. — Очень крепко.       Сначала Чуя решил, что Дазай намеренно делает вид, будто ничего не произошло. Он встретил его, едва ли повернув за угол, и, погруженный в мысли о ночи, врезался так неожиданно, что Дазай полетел вниз головой вместе со всей кипой никому — по его словам — ненужных бумаг. Бинты на лице оставались нетронутыми, свежевыглаженный и не по возрасту взрослый костюм был слишком широк в плечах. Чуя невольно сглотнул, рассматривая упавшего на пол Дазая издалека, вспомнил, какой белой и вместе с тем испачканной была кожа под слоем ткани…       Зачем Дазаю понадобились отчеты мафии, Чуя не знал, как и то, почему на привычно оскалившемся лице не было ни толики замешательства. Словно это его, Чую, голым выбросили в толпу, а не Дазай то ли бродил и искал приключений на задницу, то ли от скуки решил поддать в сновиденья Чуи кошмаров.       Впрочем, в тот день было много чего, способного вызвать таяние ледников и повышение воды в мировом океане: Чуя вместо того, чтобы пройти мимо или усмехнуться ему в лицо, протянул Дазаю ладонь, из-под ресниц подчеркнув, что сразу после места, где кончался его рукав, начиналась кладезь бинтов. Не снял — значит, не доверяет? И действует ли так же в обратную сторону?..       Дазай свёл брови на лбу, но чужую ладонь в свою взял, рассеянно взглянул на упавшие вразброс в ноги бумаги и притворно закатил до самых ресниц глаза.       — Бурная ночь? — спросил он, явно указывая на мешки под глазами Чуи и даже не подразумевая во фразе что-то со вторым дном.       — Напротив, — осклабился Чуя. Если второе дно в его словах и присутствовало, он решил не давать этой теме проникнуть в свой мозг. Пусть сон окажется сном. — Спал я сегодня нормально.       Дазай зябко пожал плечами, и Чуя уловил в этом движении ту же лёгкость и колдовство, которое с удивлением для себя подметил вчера. Дазай молчал. Дазай, вечно без умолку болтающий о том и о сем, отпустил от себя ситуацию, которую мог вывернуть как хотел в свою пользу, и бесшумно скрылся за следующим углом.       «Пусть сон окажется сном», — решил для себя Чуя.       Сон, как назло, оказался явью.       Пусть в голове у Накахары многое не укладывалось, он мог убедиться в этом, лишь заставив Дазая хоть что-нибудь с себя снять. Неважно, рубашку или бинты — Чуе неоткуда было знать, в каких конкретно местах находились шрамы и родинки, или какого телосложения был вечно скрытый под безразмерной одеждой Дазай. Другой вопрос: какого черта Дазай вообще решил именно в эту ночь безмолвно раздеться на глазах у напарника, который его на дух не переносил?       И…       Придет ли он этой ночью опять?..              

***

             Конечно, весь следующий день и всю следующую ночь Чуя ни на секунду не мог сомкнуть глаз. И не потому даже, что верил в повторение того не то очень странного случая, не то сна, а потому, что Дазай — даже если и не участвовал в этом — невзначай подкинул мыслей, о которых впору без промедления и перерыва поразмышлять. Пусть и кажутся все они безрезультатными, пусть им нет конца…       — Что значит для него «доверять»?       Не то чтобы Чуя когда-нибудь допускал мысль о том, что в мафии имеют смысл такие слова как «верность» или «доверие»; если в более юном возрасте он об этом мечтал, то теперь — после предательства со стороны агнцев — они потеряли все краски и очертания, которые имели в самом начале. На памяти Накахары не было случая, когда он бы вообще о таком вспоминал, пожалуй, мафия смогла выбить из него что-то… что-то живое и дикое, необузданное, ничему и никому неподвластное.       И Дазай, как оказалось, вполне способен ему это снова дать.       (как странно: «Дазай» и «дать», будто бы такой человек способен отдавать безвозмездно и без рассчета; будто бы в его черепе не копошатся тысячи маленьких червячков, шепчаших на ухо о том, как же еще стоит изогнуть душу Чуи, как проверить, на какие еще пируэты и танцы можно сподвигнуть верного-верного пса).       Чуя фыркнул. Он начинал понимать, что разумом идет совсем в другое русло, ненужное и недостойное чьего-то внимания, но между тем просто так запретить себе думать об этом не мог.       — Что значит для него «доверять»? — повторил он вновь, прикрывая глаза и вдруг начиная считать овец вслух в надежде сотнями табунов загнать эти мысли об обнаженном (и снаружи, и изнутри) Дазае в какой-нибудь маленький-маленький уголок. — Доверие… Неужели я прав? Неужели…       Дазай ему доверяет.       Как человек, бегающий через лес от тактильности и вечно скрывающий себя при свете дня от других любопытных взглядов, он редко кому может довериться, но Чуе, несмотря ни на что, действительно доверяет.       Снять бинты — все равно что снять живьём с себя кожу или дать в руки человека, что тебя видит, нож.       Чуя ошеломленно открыл глаза и повторил:       — Дазай мне доверяет.       Либо, конечно, пытался довериться. Одна ночь ничего не может решить. Ничего не значит. Но и снять с себя одежду для такого человека, как он, — ещё не эротика. Чуя вдруг вспомнил, что даже от созерцания обнажённого тела совсем не вернулся в строй; похоть внутри молчала и будто не пыталась сподвигнуть его на лишние прикосновения, не шептала на ухо выгнать в зашей Дазая — как поступил бы обычный гетеросексуальный мужчина — или же наклонить над столом, такого открытого и пришедшего самого, и взять.       Зато от воспоминаний, как касался его (в отличие от Чуи) тонкий свет отражения луны, стало вдруг хорошо.       Днём Чуя два раза уходил под холодный душ, лишь бы перестать дрочить на образ напарника, но стоило подумать ещё раз — и по новой волне... это начиналось опять. В спальне, куда Дазай мог теперь безвозмездно войти, решать проблему было бы опасно и странно, поэтому Чуя проигнорировал недвусмысленно поднявшуюся палатку пижамных штанов, а также желание выйти на балкон и закурить (стресса за день накопилось много), и просто погасил лампу, уставившись в белый от лунного света и темноты потолок.       …И той ночью он правда приходит.       Снова лишь немного приоткрывая дверь, поддерживая левой рукой спадающий с ключиц и плеча халат.       Чуя лежал и смотрел на него, не делая попыток подняться, лишь сопровождал взглядом линии его острого, по-прежнему ухмыляющегося лица, расстрепанные в лёгком беспорядке тёмные волосы, поддернутые пьяной белой пеленой глаза.       «Темнота для «чёрной» крови Дазая была, наверное, самым подходящим местом».       Чуя подумал об этом и прижался щекой к подушке, пока неуверенной, но странно плавной походкой Дазай приближался к нему; остановился как вкопанный, не дойдя двух шагов до края постели… и рухнул на колени — болезненно, — громко шипя.       — Утром синяки с колен не сойдут, — подметил Чуя. — Подумают ещё что-то не то.       Пряча смешок в ладони и устраиваясь на холодном полу, Дазай тихо-тихо ответил:       — И они ошибутся?..       После снова поднес к шее руки, видимо, не собираясь ни шутить, ни произносить что-то ещё. Расстегнул, как и вчера, пуговицу у самого горла. Чуя смотрел и считал — как овец пару минут назад, — не отрывая от подушки лица, следуя за длинными-длинными белыми пальцами; подметил тёмную родинку у соска, шрам рядом с рёбрами, видно, от пули. Потом, стоило халату упасть, опустился глазами в пах. Дазай сидел скромно, скрестив коленки и щиколотки вместе. Замер.       — И что теперь? — посмотрев ему в глаза, поинтересовался Чуя.       — Наслаждаться? — сделал попытку объясниться Дазай.       — Ты приходишь ко мне посреди ночи, снимаешь с себя одежду, молчишь, а утром делаешь вид, что все это — сон. Думаешь, это не странно?       — Может и так?       Чуя покачал головой. Поднялся, сев со скрещенными ногами, поискал рукой сигарету и, не найдя, закатил глаза. Дазай все еще сидел неподвижно, с любопытством глядя на него из-под нависшей челки. Наверное, чего-нибудь ждал. Лунный свет касался его голых покатых плеч, обнаружив веснушки; тонкой шеи, мочек ушей. Действительно — хоть бы, ублюдок, покраснел, но нет, кожа Дазая казалась еще белоснежнее: острые скулы, не тронутые краской, широкая челюсть…       Как грех. Как адамово яблоко. Как бесстыдство.       Подняв брови, Чуя наконец наткнулся рукой на пачку своих сигарет, взял одну, как-то неуверенно воткнул в рот, поднялся и, не пытаясь вернуть на место спавшие с бёдер штаны — никому здесь, видно, до этого не было дела, — обошёл Дазая кругом. Вчерашняя прихоть исполнилась: шрамов на спине были тысячи. Больше, чем спереди, переходящие с шеи до лопаток, тянущиеся рваными цветами до бёдер. Но совсем не отвратительные. Нет.       Хотелось дотронуться.       До ужаса. До смерти. Словно если тотчас же не исполнить, случится что-то из ряда вон, словно кто-то умрет.       Решив, что это враки — что-то изнутри подсказало, что касание Дазаю отнюдь не понравится… может, если позже… — и не пытаясь Дазая пугать, Чуя сдержался, трогая грязную кожу лишь взглядом. За шрамами скрывалась в меру широкая для роста Дазая спина, выпирающие лопатки. Тёмные завитки отросших волос касались шеи сзади и скрывали вчера замеченный Чуей шрам — длинная-длинная белая полоса. От верёвки.       И ниже — выпуклость ягодиц, ложбинка меж ними.       — Нравится? — подал тихий-тихий голос Дазай, и Чуя был готов поклясться, что он дрожал. Почти незаметно. Зябко. Нервные мурашки — не то от страха и скомканности, не то от холода — ползли по его спине и плечам, бросались Чуе в глаза, а после сподвигнули Дазая устроиться немного удобнее: опереться на ладони, поднять таз с пола и, на секунду показав Чуе то, что показывать было нельзя — он уже увидел до одури много — в неудачной попытке доползти до кровати, встать. — Брось. Не отворачивайся.       — …И не думал, Дазай.       Хмыкнув, он упал на постель, все такой же бесстыдный и голый, натянул как всегда неестественную улыбку до самых ушей. Странный — раз с лица совсем позабыл маску снять. Чуя, смотря на это, покрутил незаженной сигаретой в зубах и, вздыхая, сел рядом.       — Завтра приду опять, — невзначай поставил в известность Дазай. — Как я заметил, ты вовсе не против?.. Будешь ждать?       — Не против. Ты и спрашиваешь только сейчас.       — Одну ночь можно было бы списать на сон, — пожал плечами он. — Или на лунатизм…       — Ты-то лунатик? — посмеялся Чуя.       …И тут же замолк. Во всем этом долговязом и недозрелом красивом теле, во взгляде, который кидал на него Дазай, что-то было не так. Он расправил плечи, выставив вперёд узкую грудь, заправил за уши волосы. И вдруг стал выглядеть вовсе не на свой возраст. Однозначно — намного старше.       Впрочем, «что-то не так» — синоним к слову «Дазай». Как непоправимая ошибка. Как недоразумение…       Внутренне соглашаясь с собой, Чуя наконец зажег сигарету, вполне понимая, что Дазаю видна выпуклость на его штанах — лучше сказать: он, вовсю наслаждаясь, смотрит, — а, выходит, не он один был сегодня до опасного откровенным.       И — наплевать.       В любом случае, что бы ни стряслось, что бы ни рухнуло, Чуя будет с нетерпением его ждать. Такого открытого… и как никогда откровенного. Как никогда не похожего на самого себя.              

|end|