хрупкие создания

Прогноз погоды: скоро будут дожди. Сильные. Синоптики предвещают такое количество осадков, сопоставимое лишь с мокрыми трусиками Шарлотты Эванс — и мокрыми они бывают нечасто. Впрочем, и такие ливни — редкость редкая. Дожди исхлестают всю Новую Англию, затем перейдут на Средний Запад. Будут паводки. Саймон — человек метеозависимый, отчего чувствует себя неважно. Его обычно стойкий разум пошатывается, испытывает еле ощутимые метаморфозы — по Кафке — и тоже завязанные на насекомых: в голове то ли тараканы, то ли черви… Извивающийся гнус вместо собственных мыслей. В тот день на Шарлотте надето бело-кремовое платье, облегающее ее тело сверху и расходящееся пышным облаком снизу, от тазовых косточек до середины тощих бедер, чуть выше ломких коленок. У Чарли Эванс красивое лицо, пышные каштановые волосы до самых лопаток и фигуры модели. Злые, грубые мужчины оскорбляют ее: нет сисек, нет жопы, лицо наркоманки… но их колкие, безвкусные языки и не способны ощутить всю сладость красоты Шарлотты. Это как слепота. Это как глухота. Это как импотенция. Добрый по натуре пухляш (он сам так себя называет) Саймон часто помогает мисс Эванс. Подвозит ее. Угощает. Раньше — продавал ей сигареты без паспорта, рискуя штрафом за продажу табака несовершеннолетней, но сейчас Шарлотта легальна, ей можно все, в том числе и брать в нежный рот противные сигареты. И Саймону нравится Чарли. Они стоят на крыльце магазинчика, где работает Саймон. Шарлотта жует подаренный шоколадный батончик с орешками и с задумчивым видом взирает на небо. Саймон, внутренне содрагающийся всеми мышцами своего естества, говорит: — Ты же знаешь, что нравишься мне. Шарлотта отвечает: — Не знаю. Саймон говорит: — Ты давно это видишь и чувствуешь. — Может быть. Я многим нравлюсь. Это нормально в общении людей. — Ты нравишься мне как… де-э… женщина. Шарлотта жует шоколад и, проглотив его, отвечает: — Я многим нравлюсь как женщина. Это нормально. Я красивая. — Мы давно общаемся и… ты позволишь мне… себя поцеловать? Сперва Чарли отвечает безразличным взглядом серых, мутных глаз. Затем — говорит: — Нет. В груди Саймона что-то обрываются. Есть ощущения: вот-вот изнутри, из самого сердца, польются кровавые ливни и затопят покрытые жиром органы желудочно-кишечного тракта. Это ужасно. Чарли, кажется, считывает это и вздыхает: — Ла-адно. Ты так много для меня сделал. Совсем не вежливо оставлять тебя без какого-либо поощрения… — Что это значит? — Можешь. Но не в губы. Надежда. О боже. Какая же это коварная женщина. Она, очевидно, играет на чувствах, на струнах души, как на нелюбимой, расстроенной гитаре — лениво перебирая дурные струны. Но как же это приятно. Саймон краснеет. Вслух он говорит: — В-в щечку? Но про себя думает о местах намного ниже как губ, так и щечек. — Пониже, — ухмыляется Шарлотта. — Пошли на задний. О боже, это правда. Они переходят на захламленный задний двор: бетон, мусорные баки, черные пузатые пакеты. Территория огорожена сеткой-рабица. Чарли садится на ступеньку черного хода магазина, скидывает с ноги сбитую кукольную туфельку, стягивает посеревший от пыли белый носок и протягивает грязную пятку: — Ноги. Ты будешь целовать ноги. — Э-э… — А ты что думал? что я пущу тебя под юбку? Мне кажется, такому мальчишке, как ты, принесет искреннее удовольствие провести мне массаж пяточек и расцеловать их. Разве не так? Нет, без вранья: Саймону это принесет определенное удовольствие. Однако этот неприятный подтекст с унижением… — Стюарт, — строго говорит Шарлотта, глядя из-под дымчатых ресниц, — на коленки. И она качает ногой, и шевелит пальцами, не отрывая взгляда. Саймон становится на колени, берет в руку голую пятку и ощупывает большими пальцами. Под тонкими слоями кожи и мяса скрываются твердые кости — вещь очевидная, но чужое тело, чужая вонючая пяточка, особенно такой красивой стервозной девушки, ощущается иначе. Он облизывает кожу, собирая всю налипшую пыль и кусочки отмершей кожи языком. Чарли безынтересно наблюдает за процессом. Саймон проводит языком между безымянным и средним пальцами ноги. Госпожа позволяет себе еле слышимый смешок и комментарий «щекотно». Когда Саймон собирается чуть ли не взять в рот пальцы, насадившись головой на них сверху, Чарли говорит «фу!», дергает ногой и тычет пяткой, ее нижней частью, в нос. «Вот здесь работай. Полируй дочиста. Как тарелку после карбонары», — приказывает госпожа Эванс. Саймон ее, очевидно, слушается. Когда Шарлотте надоедает, она говорит «все» и слегка пинает Саймона пяткой в нос. Саймон отшатывается назад, но не падает. На лоб обрушается первая капля дождя.

*

Небо рыдает уже несколько дней. Сквозь панорамные окна магазинчика, его стеклянные двери — обычные, не раздвижные — виднеется глухая стена из ливня — непроглядная серая мгла. Состояние Саймона становится хуже. Он исправно ходит на работу, пробивает товары на кассе, рассказывает посетителям, какие батарейки подойдут к радио, а какие томатные супы в банках вкуснее и сытнее. Попутно Саймон немного сходит с ума — и это заметно. Окруженный дешевой бакалеей, китайской бытовой техникой и порнографическими журналами, он сталкивается с гнетущими болями от погоды и провинциальной тоской, страдает от звона в ушах, головокружения. И перестает мыться. Через неделю от него разит таким гнетущим запахом, точно его одежда пропитана вонью всего ближайшего бомж-притона, а кожа покрыта застывшей слизью. Внутри Саймона будто расцветает плесень, проникает своими спорами во все влажные уголки плоти, покрывает органы. И оно смердит, смердит, воняет, пробиваясь сквозь поры вместе с обычными секретами тела, от пота до себума. Шарлотта Эванс. Саймон по факту ноулайфер: у него нет созидательных увлечений, в перерывах между работой он читает комиксы, фантастику в мягкой обложке, смотрит шоу по телевизору. И все это происходит в уютном мамином подвале с плесенью в углу. Плесень. Саймон плесневеет изнутри. В один из своих редких выходных дней Саймон выходит прогуляться по улице, и его встречает очередной ливень, и его встречает Чарли под козырьком провинциального магазина одежды с безвкусными — для взыскательного вкуса Эванс — платьями. Курит. Шарлотта курит, рассекая тлеющим кончиком сигареты — копье, ах, это настоящее копье в бумажной гильзе — влажный воздух. Промокший до нитки Саймон замирает, стоя на границе козырька и безумного ливня. Чарли спрашивает: — Привет, ты. Как дела? Мелкой дряни не интересны ничьи дела, кроме своих. Манипулятивная с мужчинами, скучающая с женщинами, ее волнуют только ее интересы и ее физиологические реакции в извращенном самой природой организме. Но как же она магически, почти оккультно цепляет: какая же она христианка? выпускница католической школы? это суккуба, языческая суккуба, порождение грудной плоти антихриста. Впрочем, Саймон не особо думает эти мысли. Саймон и видел-то страшных суккуб только в рисованных порно-журналах. И живая демоница-совратительница — не рисунок Уолта Диснея, упаси боже, — это так… маняще… — Ты сегодня такая красивая, — говорит Саймон и тянет руку, чтобы перебрать каштановые волосы Чарли. — Фу-у! не трогай меня, у тебя руки немытые. Его шлепают хрупкой девичьей ладошкой по запястью. Его толстому, пудовому, похожему на бочку запястью. У Саймона большие, пудовые проблемы с лишним весом. Он не худенькая малышка, измученная диетами и сигаретами, как Чарли. — Почему? — спрашивает Саймон, пропустив мимо ушей фразу про немытые руки. — Ты меня утомил, — говорит Чарли, — за все время. Отстань. Я даже в твой магазин больше ходить не буду. При условии, что это ближайший магазин к ее дому… Что ж, ей самой придется разбираться с бытовым дискомфортом. — Ты мне нравишься, Чарли. Шарлотта оскабливается, изгибается, обнимая кончик сигареты накрашенными красным губами, и говорит: ты жирный. Говорит: ты прыщавый. Говорит: ты уродливый и вонючий. Саймон стоит под дождем. Чарли бросает сигарету на тротуар и тушит ногой. — Мне последнее время плохо, и я представляю тебя своей девушкой, чтобы сделать себе легче, — признается Саймон. — Зря. Прекращай. Позвони в реабилитационный центр. Отребье. Саймон не сдается: «Помнишь, как я тебе массажировал и облизывал ножку?» Шарлотта весьма реалистично выражает удивление одной мимикой. «Это было недавно», — продолжает парень. «Буквально четыре… пять?.. дней назад», — добавляет он. — Седрик, извини уж за грубость… — тихим голосом говорит Чарли. — И за фразу про центр. Ты как себя чувствуешь? — Что? Ну… не очень из-за дождя… я же говорил… — Да-да-да, помню, ты пару дней назад такое упоминал… — …я только что ск… — Голова болит? Диалог уходит не в то русло. Саймон, не понимая происходящего, подчиняется правилам лживой дипломатии Эванс-младшей: — Ага. — Тебе лучше заняться этим делом. Пить побольше аспирина. — Почему? Почему мы вообще обсуждаем мою голову? — Саймон растерянно раскрывает рот. Чарли подходит к нему, кладет левую руку на промокшее плечо, не покидая сухого островка магазинного козырька, и шепчет: «Коть, я точно никому не позволяла никогда в жизни облизывать мне пятки. Я слишком брезглива для… чужих бактерий и слюней…» Чарли говорит: «Этого не было». — Подожди! — восклицает Саймон. — Но я помню же… — У тебя последние несколько дней болит голова от погоды, — проникновенно глядя в глаза, говорит Шарлотта. — И… и… — Ты, кажется, путаешь нашу скучную реальность с одним из своих ярких, очень влажных снов. Я не позволю мужчины касаться моих ног, облизывать их, будто собака, понимаешь? Приторно-невинное лицо Чарли, с острыми скулами, курносым носиком и хитрыми серыми глазами-лужицами, искажает гримаса печали: «Или ты думаешь, что я шалава?» Честно: Саймон хочет сказать да. Но сам себя одергивает. Сам себе запрещает. Он не может любить шалаву. — И-извини, Чарличка… — Да ладно, бывает, Сабвей. — И она улыбается соленой карамелью: какие же противоречивые вкусовые ощущения. И Саймон, Седрик, Сигил, Сабвей, Соймэн улыбается ей в такт. Шарлотта убирает руку с плеча, достает из сумочки влажные салфетки и усердно начинает обтирать и без того мокрую ладонь. Принцесса Тошнота. …но как же выбешивает «ты меня утомил» от этой сучки…

*

Отвратительно: помимо того, что дожди льют так, как не лили все пять лет в штате, так еще проблемы с водопроводом. Сантехники не могут ничего сделать из-за погодных условий. Один из них, синих воротничков, замызганных грязью, слизью и дрянью, конечно, посмотрел слив, прочистил его, подкрутил кран у ванной, но сказал: проблема снаружи. Нужно копать и проверять трубы. Копать не получится. Дождь. Терпите, юная леди. Кстати, вы очень красивая. Зачетная попка. Чарли последним словам не верит: ее худоба отнюдь не дает заднице достаточного объема, чтобы быть «зачетной». Что за идиотское слово? Как неловко он молодится — мужик средних лет с женой, детьми, нестоя́щим отростком и кризисом лоховского возраста. Остается смириться. Папа тоже говорит: надо ждать. Как же бесит! Вообще Чарли любит принимать ванну. Она делает ее каждый день. Это часть ее безработной рутины роковой малышки. Ухаживать за собой — целая наука, которая занимает столько же времени, сколько четыре пары в университете… и это на каждодневной основе. Да Чарличка будто на медицинском учится! столько нагрузки ради поддержания своей красивой анатомии. …как бы иронично это не звучало: анатомию Чарли регулярно изучают различные… экспериментаторы-исследователи. Фрики-извращенцы. Маньяки-неудачники. Не видав ее промежности, они зато хорошенько изучили ее внутренний мир, от альвеол легких до изгибов ЖКТ. И даже совали туда свои пальчики, средний и безымянный, как и полагается. В любом случае, удовольствия это не приносит. Только деньги. И потенциальные проблемы в будущем. Сейчас у Шарлотты есть пара постоянных клиентов, и они заносят основную кассу. Один потный задрот, один старик, один невероятно богатый (Эванс-младшей не интересно, откуда деньги) реднек — любитель крэка, совмещающий приятное с приятным. Потные задроты… вспоминается и неряха Саймон, который, кажется, уже не выдерживает гнета френдзоны и пытается выбраться из-под каблучка — под юбку. Увы, Чарли пресекает любые попытки таких движений, как и полагается стерве. Неинтересно. Скучно. Невыгодно. И это ей выходит боком. Мерзкий, сальный, покрытый кратерами гнилостных прыщей на лице. Толстый и дородный, как тюлень. И постоянно истекающий потом, отчего липкий, как лягушка. Шарлотту не могут впечатлить и обычные, условно привлекательные мужчины, а здесь — такое чудище. Которое Чарли в виде кошмарах с сюжетом «превратилась в свою ужасную полную противоположность», с мерзким пенисом между ног и жировыми складками на животе. Из труб в ванной так и выходит грязь, даже когда сантехник ради Чарли вытаскивает целый клок ее волос, всю грязь и мерзость, скопившуюся в трубах, а затем заливает химией. Вроде бы должно помочь. Но как наливаешь ванну — все равно выходит всякая гадость. Это какое-то проклятье. Воняет из-за стухшей воды. Невыносимо. Этим утром ливень вновь удобряет землю и червей, вновь хлещет, будто плетка, по крышам и стеклам домов. Чарли полусонно смотрит мыльные оперы по телевизору, развалившись на кресле, и сосет кубик сахара. Папа вернется только через четыре часа и приготовит ужин. Нужно чем-то себя развлечь. К примеру, помыться. Набирается горячая ванна. Чарли раздевается перед зеркалом: скидывает топ на тонких бретельках, стягивает юбку и трусы, снимает один носочек серо-белый от грязи, второй носочек еще грязнее, пикантнее, как от специй. Бледное худощавое тело Чарли прогибается в спине перед бездонным зазеркальем, и в прозрачной поверхности отражается каждая ее косточка, каждый лоскут кожи: контуры фигуры с невзрачной грудью, ее розоватые, еле видимые соски и — ниже — ниже — между ног россыпь коротких каштановых волос. Некоторое время Шарлотта ленно (также ленно, как до этого смотрела телевизор и ела сладкое) любуется собой, после чего берется за белый край ванной и погружается нога за ногой в пенистую воду. После принятой ванной Чарли сливает воду и слышит воющий, похожий на ветер звук из водосточного слива. Резкость этого звука и его внезапность смущает Шарлотту, и она даже застывает на месте, полусухая, с полотенцем между двух рук, натянутым на осанистой спине. Некоторое время в голове проходит сложный мыслительный процесс. «Скорее всего, — думает Чарли, — это звук из-за воды или воздуха. Тем более сейчас очень скверная погода, в канализации, наверно, ходят ветра, как в замке Кентервилля». Невнятный стон сливной трубы обрывается. Уняв сердцебиение, Чарли вытирает свое тело до конца, переодевается и покидает ванную комнату. Канал с мыльными операми начинает показывать ток-шоу на религиозную тематику. Чарли переключает каналы и останавливается на криминальном сериале, где полиция ловит мелких преступников: грабителей, наркоторговцев, сутенеров. Сквозь телевизионные выстрелы и крики пробивается очередной вой из ванной. Чарли убавляет громкость. Тягучее «у-у» вырывается откуда-то из недр водосточной трубы. За окном шумит ливень. Озлобившись, Шарлотта прибавляет звук у телевизора и концентрируется на полицейской бытовухе. Следующий день. Очередной день безделья. Шарлотта ест вчерашние спагетти с мясом, смотрит телевизор и иногда отвлекается на чтение журнала. Последние несколько дней у нее очень ленивые из-за плохой погоды. Никакой самодеятельности не выходит, некуда пойти, негде погулять. Полностью лишенная любых хобби и работы, Чарли сходит с ума в четырех стенах. Пора помыться. Шарлотта смывает грязь со дна эмалевой ванны и включает горячую воду. Раздевается. Опускается. Лежа в горячей пенистой ванной, Чарли расслабляется и перебирает в уме различные глупые, невесомые мысли. Играется с клочком пены, прокатывая его с руки на руку, как некое живое, очень веселое существо. Ныряет под поверхность воды и выныривает с забавной бело-пористой шапочкой на голове. Юная дива полностью отдается детским дурачествам, отринув свою привычную высоколобую подростковую стервозность. Что-то касается лодыжки Чарли под водой. Вздрогнув и разбрызгав воды, Эванс сразу поджимает ноги к себе и со стучащим сердцем смотрит на мутное, покрытую перистыми облаками пены воду. Что это было? «Наверно, — думает Чарли, — это очередной мусор из засора вылез и облизнул мне кожу». В теории — можно сравнить эти тактильные ощущения с клоком проплывавших мимо волос: хватка была слабая, даже больше похожая не на хватку, а на поглаживание. Водный мусор так и поступает. Чарли приходит в себе и под толщей воды медленно выпрямляет ноги. Ее снова хватают за лодыжку. Именно хватают. Как рыбу за хвост. Шарлотта кричит. Среди пены она замечает, что голубая пластиковая сетка слива плавает на поверхности воды: кто-то или что-то ее выбило. Истерически извиваясь, Чарли бьет неизвестный объект свободной пяткой, нащупывает рукой край ванной и постепенно, через силу выбирается. Лодыжку сжимают все сильнее. — Не трогай меня! Боже! Ситуация как в фильме «Кошмар на улице Вязов». Напуганная Чарли сводит тощие коленки вместе и прикрывает левой ладонью собственную промежность. Пальцы ног облизывает склизкая масса. Кожу пронзает электрическим тоном — от одних только ощущений неизвестной мерзости. — Папа! Папочка! — тщетно кричит плачущая Шарлотта, зная, что отца нет дома, он на работе и вернется только через три часа. Господи! почему это снова происходит именно с ней? почему папа не залил в трубы щелочь? Даже канализационный мусор хочет вкусить вечнодевственного тела Чарли — это невыносимо. На поверхность всплывает чья-то зеленая рвота, среди которой можно различить комья длинных каштановых волос. Чарли судорожно крутит головой. Рядом есть только тяжелый флакон геля для душа и полегче — флакон шампуня. Чарли берет то, что потяжелее, и вслепую пытается сквозь сопротивление воды ударить нечто ужасное, удерживающее ногу. С третьей попытки она попадает куда-то в нужное место — и ногу отпускают. Голая и мокрая, Чарли выскакивает из воды, и по девичьим ногам стекают остатки пены. Из воды вылезает толстая человеческая рука и цепляется за край ванной. Завопив, Эванс убегает на кухню, распахивает ящик стола и берет самой большой нож для нарезки мяса. После чего переводит дух, положив свободную руку себе на левую грудь — сердце бьется как бешеное, даже медитативное дыхание не сразу помогает — и возвращается в ванную комнату. Смерти Чарли не боится. Из-за двери раздаются громкие звуки водяных брызг и… такой, который издает отец, когда пьет очень горячий чай, цедит его сквозь зубы. Чарли распахивает дверь и, разодетая, но вооруженная ножом, останавливается на пороге. Из полупустой ванной торчит половина тела Седрика, и, завидев Шарлотту, он очень жалобным голосом говорит: — Э… Чарли… и-извини, что поселился у тебя в трубах, пил воду, которой ты-ы пользуешься, и т-тр— тро-трогал тебя… — Он замолкает. — Кажется, я застрял… В глубине души Чарли мгновенно вспыхивает гнев. — …и-и ты очень красиво выглядишь без одежды… — добавляет Сигил. — Тебе конец, жирный чмошник. В широком лезвии ножа отражается искаженное в безмолвном крике прыщавое, округлое лицо Саймона.