подземельный анекдот

— Хочешь анекдот? Чувствуется запах сырой земли, табака и крови. В подошвах чёрных сапогов крошатся камешки, которые колят стопу и пальцы, но Джисоку всё равно. Он не может двигаться прямо сейчас, как и Джуён, лежащий в том же положении по правое плечо. Слышатся приглушенные — из-за толстого слоя земли — выстрелы и взрывы. Ли Джуён и Квак Джисок уже не раз вздрагивали от резких звуков, пока мелкий песок сыпался на штаны, кофту и металлический шлем. Всё-таки стоило поспорить с начальником по поводу распределения военных. Сейчас они могли бы сидеть на дереве, катаясь на ветвях, как обезьяны, или лежать в поле с высокой травой, под открытым небом. Хотя нет, по последним новостям туда недавно прилетел снаряд. Джуён сгребает под собой небольшую горку из земли и песка так, чтобы можно было положить голову, и немного сгибает ногу, поудобнее устроившись. А потом цокает: — Надеюсь, она будет на этот раз адекватной. — Эй! Хочешь сказать, что прошлые — неадекватные? — вскрикивает Джисок и сразу же чувствует руку на своём рту. — Т-ш-ш… Джисок, мать твою, — шипит Ли. — Прости, — бубнит он, убирая руку. — И мать мою не трогай. Слышится ещё один взрыв. Где-то рядом. Земля дрогнула, песок снова осыпался, только теперь на лицо Джуёна и на живот, покрытый несколькими слоями одежды, Джисока. Джуён начал плеваться, зажмуриваясь и пытаясь и без того пыльными руками стряхнуть песок. — Лошара, — протягивает Джисок, помогая убрать его длинные волосы подальше от лица. Джуёну неоднократно приказывали заплетать волосы в хвост или отрезать вовсе, но он их скрывал за высоким воротником и не попадался лишний раз на глаза начальства. Он любит свои волосы также, как его дружбу с Джисоком. Они не были идеальными, просто были рядом тогда, когда это было важно. И нужно. И необходимо. И в самых крайних случаях тоже: были всегда-всегда рядом. Джисок до войны обещал Джуёну показать мир. Свой мир. Они прошли путь от неловкого обещания до общего дома в глуши леса. Позади них — тысячи невысказанных когда-то слов. И прямо сейчас, где-то около леса, они лежат под землей, изредка выглядывая для анализа происходящего, и, в случае чего, хватают оружие и стреляют по врагам. Каждый вечер к ним с едой забегает Чонсу и говорит своё вечно: «мы должны выжить, скоро всё закончится». И они верили. Верили в светлое будущее. Верили, что останутся в живых. — Так, Джисок,— он подниматься с помощью двух рук, однако остаётся в сидячем положении. Яма небольшая, чтобы встать в полный рост. И то только ползти можно. — Давай поменяемся местами, а то на моё прекрасное лицо так и будет сыпаться всё, что не попадя. — А ну, куда ты, хочешь, чтобы на меня всё это летело? — Ну да, я думал, что понятно выразился. — Придурок, — другого ответа он и не ждал. Вдруг что-то тяжёлое приложилось к голове Джисока. Больно. Звонко в ушах. И темно. А потом… Джуён начинает выталкивается из под земли, высовывая голову наружу, осмотревшись, и вовсе выбирается и встаёт в полный рост на траву, полной грудью вдыхает свежий воздух и смотрит на серое небо, разминая затекшие конечности и спину. — Сюда, Джуён, быстро! Ты же сам мне рот закрывал, и ещё только что был взрыв, значит, они где-то здесь! — Спокуха, Джи, вон наши бегут. Джисок сначала оглядывает его недоверчивым взглядом, будто пытаясь найти долю сарказма, однако он стоит так спокойно, что позавидовал бы даже Крис Хилл. Квак переваливается на бок, потом тоже начинает ползти к выходу. — Реально, что ли? — не вылезая полностью, спрашивает Джисок, на что Джуён просто кивает, улыбаясь и уставившись вдаль. — Чонсу же обещал прийти вечером. Они уже давно сбились во времени. Помнится Джисоку, что около лагеря, на земле, лежали никелированные часы, которые считаются бесценным сокровищем в данный момент. К сожалению, он их не взял, подумав, что пробудет под землёй час или два. В голову и в жизни не пришло бы, что он там проживет приблизительно неделю — если судить по солнцу, которое пыталось своими лучами разрезать тёмные тучи изо дня в день. Он боялся засыпать, ведь никогда не знаешь, доведется ли проснуться. Джисок осторожно окидывает взглядом лагерь в нескольких сотен метров и совершенно не замечает ничего, что могло бы предвещать опасность. Осторожность стала его привычкой после смерти Сынмина — их друга. У Сынмина была возможность просто сбежать, когда его оставили у границы, отслеживать врагов. Его никто не держал, и Джисок был бы рад, если бы он это сделал. Он не сбежал — осознанное решение. Сынмин был готов на жертву ради почти незнакомых людей, он дорожил своим друзьями и всегда говорил: «если и бежать, то всем вместе, я один прожить не смогу, особенно зная, что вы ещё здесь, поэтому давайте подождём, пока не появится возможность сбежать всей нашей компанией». Если бы существовала такая возможность, как удаление определенного момента, то Джисок клянется, что в первую очередь сотрёт из своей головы минуты о том, как военный почтальон принес ему и Джуёну телеграмму о смерти Сынмина. В тот же день Джисок бежал по полям, не чуя ни ног, ни тверди под собой — несся так быстро, что в легких сипело, а в горле собрался недобрый кровяной привкус. Добежав до лагеря, который, на удивление, ещё не подожгли враги, он трясущимися пальцами достала из кармана чёртву новость на мятом листе и ткнул в нос командиру. — И Вы вот это называете «самое безопасное место для тех, кто хочет выжить, но не хочет воевать»?! Сынмин мечтал даже не о том, чтобы победить — он хотел просто выжить на этой войне. Командир достал из кармана сигареты и прищурился, чтобы разглядеть текст. — А это кто? Этот вопрос впился в него клещом, прилипла, как вошь, но Джисок понятия не имел, что же теперь делать. Хотелось со всей силы ударить в солнечное сплетение командиру, но Джисок сдержался, сжимая кулаки и возвращаясь к Джуёну. Хер с командиром. Страх в груди разливался холодной водой, хотелось зажать уши, запрокинуть голову к небу и заорать, — и Джисок знал, что нужно просто бежать. Куда? Неважно. Главное — подальше от войны. Ему казалось, что это никогда не прекратится. Что так будет теперь всегда. Но Джисок — это Джисок. Он видит уныние и слышит очевидную молчаливость в кругу друзей. Вот тогда и пришло время странных анекдотов. — Эй! Джуён! Джи! Прикиньте, вода в море холодная, почти ледяная, а дно — каменистое! Давайте скорее туда! — кричит издалека Гониль, засунув руки в карманы штанов. Он всегда так делает, чтобы казаться круче на свой возраст. — Хёнджуна позовите, а то небось заскучает один в траве отсиживаться! — А почему? Что случилось? Всё кончено? Это и вправду странно. Они находятся почти около эпицентра войны, где пару минут назад земля трещала, грязь летела в разные стороны, трава горела ярким пламенем. А сейчас тихо и чисто. На небе постепенно начали рассеиваться тёмные тучи, пропуская долгожданные лучи редкого солнца. Справа — тьма военных худощавых людей, лица их размыты и бледны. Кормят здесь плохо и скудно, но все равно лучше, чем в первые дни: по крайней мере, еду стали давать строго по часам, и пропускать приемы пищи не поощрялось, так что Джисок умудрился даже немного поправиться. Люди идут молча, на всех отчетливо видны пятна крови и грязи на лицах. Они все выглядят так устало, но в то же время так похожи на героев. На противоположной стороне — разбитые лагеря, поломанные танки и склад боеприпасов. Оттуда же слышаться восторженные голоса. — Ну же! Скорее, пока не стемнело! — подключается Чонсу, дружески обхватывая шею Гониля. Смеётся. В нём так много смеха. Вот уже Джисок, осторожно ступая в соломенных шлепанцах по усеянному гладкой полированной галькой берегу, благоразумно держится подальше от пенистого прибоя, раз за разом накатывающего на пляж и норовящего захлестнуть его ноги. Но он не чувствует ничего. Абсолютно. Джисок видит, как Сынмин подходит совсем близко к нему. Белые губы изгибаются в улыбке, но неживые глаза остались застывшими. Его тело обвивают красные ленты — на ощупь горячие и липкие. — Хоть наши жизни уже потеряли всякий смысл. Но наши друзья ещё живы. Остались только они, — говорит Сынмин. Джисок дрогнул, вновь услышав его голос. Перед глазами снова всё расплылось, а потом резко превратилось в почерневшие лица товарищей, мясо культей и обгорелые фигуры, замершие в агонии навсегда. Что происходит? Где море и друзья? Картина вновь меняется: солдаты смеются, играют в карты, хвастаются медалями. Джисок смотрит на яркое солнце и чистое небо, переводит взгляд на ампутированную ниже колена ногу Джуёна. От этого становится все беспокойнее, и все сильнее бьётся, как в силках, мысль. Он не видел Джуёна таким никогда. И где он сейчас? — Война никому ещё не принесла счастья — только страдания и слёзы, — снова где-то сверху монотонно звучит голос Сынмина. Так. Стоп. Сынмин мёртв. Тогда почему Джисок его слышит и видит? — А мы всего-то хотели свободы. Люди умирали от этой жажды. Но это обязательно даст свои плоды, они получат то, что хотят. Джисок дрожит и не может понять, дышит ли вообще. Это точно не реальность. И не сон. — Благодаря нам, Джисок, — Сынмин снова улыбается, и Джисок, наконец, чувствует прикосновение к плечу. Такое лёгкое и холодное. — Оставь эту работу на них. Мы же доверяем им? Джисок молчит. До сих пор не понимает. Он никогда не услышит то, как старался изо всех сил достучаться до него Джуён, выкапывая Джисока после крупного обвала земли и совершенно не обращая внимание на собственную вывернутую ногу, которая отдавалась сильной болью. Он никогда не узнает, что Джуён будет оставлять ему еду, принесенной Чонсу, при этом даже не притронувшись к своей. Он никогда не увидит слезы на глазах и печаль на лице всех его живых друзей. Он и в жизни не поверит, что последним его словом было «придурок», а не какая-то героическая речь, которую он придумывал на протяжении всех военных действий на крайний случай. Теперь он с Сынмином в мире покоя.