Мигрень

      Эта ночь обещала быть интересной. После пребывания в темнице вместе с Кли, меня отпустили на три дня раньше самой подрывательницы. Выйдя за пределы штаба Ордо Фавониус, я смог вдохнуть воздух полной грудью. Уже начинало вечереть.       Мондштадт всегда был больше вечерним и ночным городом. Люди здесь любили выпить после тяжелого рабочего дня, барды пользовались многолюдностью и делились своим творчеством на площади, а продавцы выставляли последнюю продукцию, дабы распродать все в нужный срок. Все как обычно, ничего не менялось.       Я не сильно отличался, ведь я все же вырос на улицах этого города, жил среди этих людей. На лице привычная улыбка. Это стало для меня привычным.       В таверне Дилюка так же было громко. Этот зануда еще не выгонял посетителей, потому что сейчас самое прибыльное время, даже бард-архонт сидел за стойкой и весело распивал вино и распевал песни. Ему просто повезло, что сегодня на рабочем месте не было самого хозяина таверны, а иначе бы его уже выпроводили за дверь, дабы не мешал спокойной жизни. «Он весьма жалок» пронеслось в моей голове, а ухмылка стала чуть заметнее на моем лице. Не верилось, что он смог стать одним из победивших на войне архонтов. — О! Как вовремя! Да это же сам капитан кавалерии Кэйа Алберих! — громко оповестил о моем приходе один из посетителей. За ним и другие обратили на меня внимание. Приветственно улыбнувшись и помахав рукой, я прошел на место, рядом с Вэнти, так он себя называл. — А вот и прибыл капитан кавалерии! И смотрит он, погрязнув в лицемерии! — не оставив пришедшего без своего внимания, бард повернулся к новому собутыльнику и сильно жестикулируя, продолжал стонать стихи. — Жаль только среди всех невзгод не разглядел он души своей пустот… — Как всегда прекрасно, о бард! Ваша популярность не зря растет с каждым годом все сильней, — похлопав в ладоши, протянул я, принимая заказанное мною вино. — О, ты великий льстец и не увидеть это может лишь слепец! — рассмеялся юноша. Хотя как таковым… Юношей он точно не был. — И пусть речей ты сладких был творец…       Стихи его уже перестали долетать до моих ушей. Ему ли вообще говорить мне о том, что я льстец и творец сладких речей. Этот архонт уже давно был пьян. Слушать его не было большого смысла и играть в его игры желания не было.       Сегодня было тревожно.       Когда в таверне показался Дилюк, Вэнти словно ветром сдуло. Ах да… Он же и сам ветер. В таверне уже осталось всего ничего народу и мне бы уйти, пока один очень раздражительный, язвительно-злобный хозяин этого места не начал ездить мне по ушам, ну или просто сверлить меня взглядом. — Сегодня его превосходительство не так раздражителен, что-то хорошее приключилось, раз мне еще не прилетел нагоняй за позднее посещение вашей таверны? — ехидно спросил я, ставя на половину пустой бокал с вином на стойку. Послышался громкий выдох, однако я мог видеть лишь широкую спину владельца перед собой.       Наверное за мной бы последовал еще какой-нибудь комментарий, но в голове вдруг стало пусто. В висках раздалась пульсирующая боль, а глаз, скрытый за повязкой словно стал видеть, но не то, что было перед глазами. Народ… Народ Каэнри’ах мучился. Я явно мог почувствовать, что их боль куда хуже, чем то, что приходилось чувствовать мне.       Все тело охватил жар. Неизвестно, сколько это длилось по времени, но когда это все прекратилось, дыхание еще долго не приходило в норму, как и зрение. Все было замыленно. Не было понятно, что вообще происходит, но спустя какое-то время я даже заметил легкое беспокойство в глазах Дилюка, что в кои-то веки повернулся в мою сторону. — Пить сегодня больше не буду, — лишь вымолвил я с улыбкой, оставляя мору на барной стойке и уходя из таверны.       На улице уже почти не было людей. Ночь давно вступила в свои права. Идти по ночному Мондштадту было еще лучше, чем по вечернему.       Голова уже не раскалывалась, в глазах не темнело, но на душе было тревожно. Что же это было? Скорее всего скоро узнаю, но… Смотря с высоких башень храма Барбатоса на просторы Тэйвата, взгляд стремился куда-то в неизвестное направление. Казалось, что там, где не видит мой взор, находился мой народ… Народ, давно усопший, давно забытый и медленно погибающий в недрах этой грязной земли…