Влияние ритуальных действий на вероятность

*** — А потом я сказал, что раз решить все честным спором мы не можем и скоро будильник, то придётся задействовать другие методы… Ну, короче, армрестлинг. И че ты думаешь? Этот лось победил! А ощущается как немочь такая духовная! — Саша умиленно похлопал глазами.. Данила думал. Он, конечно, верил в действенность духовных практик, а про способности к прогулкам по снам писали даже на форумах, где собирались любители грибных мультиков, но одно дело условно верить и совсем другое, когда в твой собственный сон заходят гости. Ещё и без предупреждения. Невежливо даже как-то! Саша заливался соловьем на животрепещущую тему соотносимости реальной физической силы и физической силы во сне и не является ли вторая результатом духовного совершенствования. Данила слушал, но фоново. Он думал, что, вероятно, может быть, самую малость, легонца опрометчиво ехать в сомнительную глушь прямо в лапы шаманам-сноходцам. Но инстинкт самосохранения никогда не был в нём достаточно силён, чтобы воздействовать на принимаемые решения. Так, максимум подселить в дурную голову небольшую, но раздражающую тревогу. Поэтому, попутно осмыслению опрометчивости шага и угуканья в ответ на монологи Гальянова, он задумчиво рассматривал ближайшие рейсы в Новокузнецк, откуда до места назначения нужно было ехать ещё час на автобусе и часа два пешочком. Красота, блин, спасибо всем за день физкультурника. А до этого — почти трое суток в плацкарте. — Саш, а мы прямо сильно хотим? — Сильно, драгоценный мой! Жми кнопку. — Жму кнопку, и вся хуйня на твоей совести. — На моей чего? — улыбка натурально интеллигентно-шакалья, бывает же. Данила, перебарывая зевоту, заказал билеты. Рубило его беспощадно, а к вечеру в перспективах маячила ночная смена в баре, а потом ещё несколько таких же без выходных, пока глубокоуважаемая коллега не выйдет из отпуска и не уступит в нём, в отпуске этом, место более достойному (ему, конечно же). Причиной недосыпа являлся собственно Гальянов, который позвонил Даниле в 5:40, чтобы проинформировать, что «все боги большие и малые, охуеть чего произошло». Информирование заняло примерно полтора часа, хотя рассказать можно было минут за десять. А потом Данила, на нерастраченную в мирских заботах свежую память, тоже рассказывал. Без бывшей-койота, конечно. И без впечатлений от, объективно, очень красивого мужика. Пусть Гальянов думает, что красивый в этом мире только Данила, зачем ему знать больше? А сам точно не заметил. Это надо вообще такое придумать: к нему в сон приходит шаман, Саша, в отличие от него, Данилы, прекрасно понимает, что происходит. И, вместо того, чтобы впечатлиться раз и на всю жизнь, тут же заводит спор о книге, на которую несчастный новокузнецкий Николай, непуганый в своей дикой природе всякими несостоявшимися филологами, имел неосторожность обратить внимание. А потом ещё и физически задоминировать решил. Как-то даже приятно, что не получилось, хотя по этому юркому, как ртутные шарики, ускользающему эго, толком удар не нанесешь — не получилось, значит в другой раз получится. Ну или, в крайнем случае, нет. *** Поезда Данила как-то и любил и не любил. В количестве — не любил, но в качестве — очень даже да. Ну, потому что… Вот едешь ты два дня, тебе скучно и муторно, душно и липко, люди какие-то не всегда приятные рядом. Пытаешься читать, но от убогого освещения голова начинает достаточно бесяче болеть. Потом еще обязательно съешь какую-нибудь сомнительную штуку, от которой будет подозрительное побулькивание в желудке, которое не перерастет во что-то более досадное только по причине изрядного здоровья. Но, с другой стороны, в поездах обязательно случается какое-то правильное, хоть и не долгоиграющее чувство. Это когда выпил свой чай, переслащенный и заваренный на бумажной пыли, поболтал с «не всегда приятными» людьми о невразумительной бытовой ерунде, и почувствовал, что каждый в мире тебе друг и брат. А шумящие дети не так уж и бесят, если они, пусть и в таком вот общечеловеческом смысле, твои. И, преисполнившись в своем человеколюбии, стоишь у окна, смотришь как за ним проносится одинаковая Россия и чувствуешь всякое. Что все эти огромные пространства — они будто карта мира в старой рпг — чтобы найти локацию, нужно пройти какие-то территории абсолютно одинаковой заливки с рандомно раскиданными врагами и мелкими, но приятными находками. Зато просторно настолько, что не чувствуешь ограниченности рамками судьбы — попробуй заставь проходить основной квест игрока, который вполне себе счастливо ходит и бродит по однотипному своему мирку огромных пространств и занимается сюжетно незначимой ерундой, пока его уровень, потихонечку-помаленечку, но неизбежно растет. Если мир будет к нему достаточно благосклонен, то он вырастет во что-то хорошее и правильное, так и не пройдя ни одного квеста. Нафиг его, этот путь героя, начитались и насмотрелись. Гальянов спал. Это было его бытовой суперсилой — поставить на перемотку любое скучное и неприятное в жизни, просто проспав целый день, а может и два и три, с небольшими перерывами на позалипать в телефон. Данила имел темперамент несколько буйнопомешанный, ему выжидательная позиция была неприятна, а спать он мог только свою норму, даже с тяжелого похмелья или длительного недосыпа. Но они проезжали какую-то хмурую и дождливую местность, он замечательно попил горяченького и не вспотел как мразь, потому что в вагоне стало приятно-прохладно, достаточно сильно расслабился и как-то потихонечку задремал. Снилось ему что-то уютно-петербургское. Тоже с шумом дождя, затянувшимся небом и ограниченными пространствами. Маленький обшарпанный дворик с грязно-желтыми, всегда облезающими, но никак не желающими окончательно облезть стенами. Окошечки-окошечки, теснота и вытянутые формы. Дворик-вагончик во сне рисковал с минуты на минуту сняться с насиженных болот и сделать чух-чух в любом направлении. Все пацаны разбежались по домам обедать, а ему не хотелось (мама не имела привычки заставлять), поэтому Данила сидел на скамье, лениво крутил мячик в руках и ждал друзей, в надежде, что мелкий досадный дождик не усилится до ливня. Тогда уж фиг, а не гулянка, домой загонят. — Я что-то такое тоже понимаю про красоту, да… Данила обернулся. Какой-то незнакомый взрослый мужик. Блин, если пьяный, то сейчас попросит попинать мяч. Взрослые подвыпившие мужики вечно просили у местной пацанвы мяч, когда им водка уровень ностальгии до зрачков поднимала, а потом сдуру и от растраченного навыка запинывали его куда-нибудь в жутко неудобное место. Или кому-нибудь в окно (и черт потом докажешь, что это не ты, а какие-то дядьки). Данила вперился взглядом в свои худые ободранные коленки и попытался проигнорировать, но мужик не унимался. — Данила, ну неужели ты правда был таким невежливым ребенком? — подозрительный тип подсел рядом на скамейку и стал безмятежно пялиться в серое небо. Чего там смотреть-то, даже солнца ведь нет. Может, бандюган какой? Вон он, бритый и в кожанке, как по телику. Блин, возможно, если он громко заорет, то мама из окна услышит. В том, что если мама услышит, то любой бритоголовый будет побежден, морально и физически изничтожен, он не сомневался. Мысли о могучих силах, что за ним стоят, предали Даниле достаточно уверенности, чтобы посмотреть опасности в глаза. И ужасно растеряться. Глаза у «опасности» были как у его первой учительницы, в класс к которой он до сих пор иногда забегал повидаться после уроков, потому что в среднем звене у учителей не было ни добрых глаз, ни времени слушать его. Такие добрые и внимательные, будто пытающиеся выяснить где у тебя чего болит и подуть, ну, или сказать, чтоб все болело у сорок и ворон, бедные птички. А еще мужик сначала показался Даниле достаточно молодым, типа как старшаки или их сосед, который учится в универе. Но мужик оказался реально старый, лет тридцать. Жуть, нафиг надо, вот Даниле тридцать не будет, не дождутся! Бритый сначала сдержанно улыбнулся, а потом почему-то беззвучно засмеялся. И тихие внимательные глаза засмеялись, и немножко выпуклые венки на висках, и уставшие складочки у губ. Прикольно как, красиво. — Я обязательно передам тебе взрослому, что кое-кто предал доверие внутреннего ребенка и отступил от рок-н-ролльной философии. — Чего? — Данила напрягся снова. Не, кажется не бандюган и не первая учительница, а псих. Бритоголовый наклонился к нему близко-близко, посмотрел в глаза прямо в упор и стальным каким-то, очень изменившимся голосом сказал; — Будет тебе тридцать. И сорок будет. И пятьдесят, если перестанешь обедать чипсами. И шестьдесят, если найдешь не ночную работу… Ой, божечки, улыбается как акула. Данила струхнул по-настоящему, закричал и… проснулся. Поезд стоял и крайне активно шуршал пассажирами и их шмотьем. — Саш, Саша! Гальянов, все проспали нахрен, наша станция, бегом!