Влияние ритуальных действий на вероятность

***

      Летний день долог и жизнеутверждающе-настойчив в своем нежелании заканчиваться и уступать место ночи. Время было позднее, солнце село, но темнота так и не пришла. Данила видел, как бритый затылок и ссутуленная спина мелькают вдали и, при желании, мог бы догнать Николая, но ему не хотелось. А хотелось подойти, когда тот достигнет цели, посозерцает что-нибудь приятно-успокаивающее и выдохнет. Вот такой вот имелся хитрый план, и Даня его придерживался, поэтому замедлился и пошел в сторону лесной тропинки, которая выводила к неглубокой, достаточно узкой, но стремительной речушке, прогулочным шагом человека, который уже везде успел.       Он, откровенно говоря, не очень представлял, что сейчас скажет и как себя будет вести, поэтому прогнал в голове огромное количество сценариев, один другого абсурднее. Если Вселенная действительно бесконечна и состоит из огромного количества альтернативных реальностей, то Данилам из тех вариантов развития событий, которые он смог спрогнозировать, не особо завидовалось, потому что всем им ужасно испортили настроение и прошлись, не снимая пыльной обуви, по нежному эго. Ну и ладно, ну и подумаешь! Не в первый раз.       Тропинка закончилась раньше, чем он оказался к этому морально готов, и Даня, задержав дыхание, как перед погружением в воду, спустился по пологому бережку. Николай сидел прямо на песке, в какой-то трогательно-беззащитной позе, обхватив колени руками. Данино сердечко тоскливо ёкнуло и бросилось в брюшную полость. Ну вот что он, в самом деле? Жалко ему что ли было? И сам обломался, и шаман теперь сидит вот… Позвоночник как через футболку проступает, жесть, худой совсем и грустный. — Такой кинематографичный момент испортил, просто ужас! — Николай, явно услышавший, как Данила, не совсем успешно, хрустя сухими веточками и шурша влажной травой, подкрадывается к нему со спины, обернулся и посмотрел неожиданно весело, блестя всеми карнавальными чертями своих темных глаз. Даня растерялся. — А? — Ну, понимаешь. Я вообще-то ожидал, что я побегу драматично к реке, и гипотетические волосы гипотетически назад от ветра. А ты побежишь за мной, чтобы объяснить, как я все не так понял. Ну или… У меня было несколько равновероятных представлений о том, как сложится разговор дальше. А получилось что получилось — я утомился ждать и немного уже замерз. — А, ой.       Николай неожиданно посерьезнел, будто ироничное лукавство выключили одним нажатием большой серьезной красной кнопки, и жестом показал Дане, что тому срочно нужно сесть рядом на песок. Даня внутренне напрягся, но рядом сел. — Отвратительная сцена получилась, прости, пожалуйста. У меня не всегда получается с достоинством принять, что у разных людей соответственно разные рамки допустимого… — В каком смысле? — В моей картине мира всё физическое — просто. Ты очень красивый человек, Данила. Я заинтересован в красоте. Я тебя тоже, очевидно, привлекаю, хотя пока и не очень понимаю, в чем именно заинтересован ты. Для меня это веский повод для немедленного секса, но я уважаю и твою позицию. Нет значит нет. Все эти сцены у банной печи были ужасно неуместными, мне действительно стыдно.       Данила растеряно похлопал глазами. Он… Да он?! Да за кого он его принимает? — Да за кого ты меня принимаешь, умник, блин?! Растеряно похлопал глазами уже Николай: — Не понял? — Я не трепетная фиалка. И не институтка, которую пьяный гусар на балу облапал. Нет — значит не сейчас и не так, вот что значит нет! Заинтересован он в красоте… Ты вашего Ионина глазами вообще своими смотрел? Видел прямо? Ну и чего, ну и где ваши страстные объятия под луной тогда?! — Сашу не трогай, пожалуйста. — Вот захочу и потрогаю. Везде вообще! Я, может, тоже заинтересован в красоте, веские поводы у меня тоже вот может быть! Николай отвернулся и потер виски пальцами. У него рушился сценарий за сценарием, и он был недоволен. — Данила, ну если я кругом неправ, то скажи нормально, что именно не так.       Даня бессильно развел руками и патетически взглянул в наконец-то потемневшее, изрешеченное звездами небо, призывая его в свидетели вопиющей умственной отсталости некоторых шаманов. Он не особо изящно переполз Николаю за спину, неприятно зачерпнув обувью песка, и обхватил его руками и ногами со спины: — Попался. Что чувствуем? Шаман повел лопатками, осмыслил свою зафиксированность в пространстве и ответил: — Дискомфорт. — Ну и правильно. Паланика читал? «Бойцовский клуб»? Комфорт — это потребление.       Даня не мог видеть, но физически почувствовал, как Николай закатил глаза. — Ох, боги большие и малые. Тебе что, пятнадцать? — Да, дяденька, мне пятнадцать, а мой папа мент. Страшно? — Ужасно! Напряженная спина расслабилась, и Даня положил подбородок на острое плечо. — Будем считать, что это второе свидание. — Он провел рукой по скуле и линии губ, потерся лбом о шею и повалился спиной на песок, утянув за собой подрастерявшегося шамана и уложив бритую голову себе на живот. — Будешь мне созвездия рассказывать! — Да я не знаю… О, ну вот Медведицы. — И я не знаю! Значит, сейчас все придумаем. Посмотри вооон туда… Это легендарное созвездие Симпатичная Блядь. Нравится? — Предположим… — Что значит «предположим»? Как-то ты недостаточно заинтересован в красоте… — Зато я лопатками чувствую, что красота во мне очень заинтересована. — Это пистолет.       Шаман рассмеялся, в его смехе зазвучали бубенчики на посохе кама и монисто юной кочевницы, танцующей у костра. Даня почувствовал, не менее отчетливо, чем шаман его «заинтересованность», что все идет правильно, что из бесконечного множества вариантов развития событий они выбрали наименее вероятный и наиболее благоприятный. А значит, над иссушенной солнцем степью быть дождю.