Joyless Boy

– 1 неделя – Автоматическая дверь открывается и снова закрывается. Улица пахла свежестью, и это было странно, учитывая, что ветер завывал, а холод забирался под воротник пальто. Эндрю выкинул наполовину выкуренную сигарету прямо на асфальт и резко развернулся. Двери раскрылись в приглашении, если двери умеют приглашать, и Эндрю протопал своими тяжелыми ботинками по коридору. Лифт начал раздражать его своей медлительностью уже на первый день, поэтому он свернул направо, к лестнице. Восемь пролетов, один по пятнадцать ступенек, всего — сто двадцать в сумме. Эндрю считает, и это утихомиривает пульс. Коридор на четвертом этаже полупустой, пятница бывает многолюдной только в шумных клубах. А это место не клуб — это чистилище с белыми халатами и запахом антисептика. Он идет по коридору, зеленые пластиковые растения, выставленные для уюта, кажутся глупыми. Картины на стенах раздражают, и он переводит взгляд вперед. Звук ботинок громкий, но это лучше тишины, которую он раньше приветствовал, а теперь не выносит. Палата 10N3 была мрачной, когда он раскрыл дверь. Жалюзи закрыты, аппараты шумят пиканьем, которое он ненавидит, а тело на кровати все еще лежит неподвижно. Эндрю переводит взгляд и встречается глазами с Рене, которая улыбается ему нежно, ободряюще и теперь уже гораздо удушливее, чем ему казалось раньше. Ее взгляд теплый, но ему хочется от этого только чесаться. Это не помогает, ее поддержка не помогает, ее доброта не помогает и ее надежда тоже. Ничего из этого или другого не поможет в том, чтобы Нил наконец открыл свои чертовы глаза. Эндрю проходит вперед и почти врезается в Аарона, который сидел на кушетке рядом, продолжая листать свои медицинские заметки. Его близнец поднимает глаза, кивает, а потом встает с кушетки, освобождая ему место. Эндрю садится и тут же закидывает правую лодыжку на левое колено. Его руки опускаются на подлокотники и нервно выстукивают ритм. — Изменения? — обращается он к присутствующим, не отводя от Нила взгляд. Его голос хриплый и тихий от усталости, но они все равно слышат. — Все еще спит, — отвечает Рене. Эндрю переводит на нее взгляд всего на секунду, прежде чем снова вернуть его к лицу напротив, и бесцветно отвечает: — Он не спит. Он в коме. Рене не отвечает, и Миньярд больше не пытается что-либо спрашивать. Аарон перебирает бумаги, складывает их в рюкзак, а затем тянется к куртке. — Кевин хочет устроить тренировку в воскресенье, — говорит Аарон, застегивая молнию. Эндрю не отвечает. — Ты придешь? — Нет. Аарон не уговаривает. Он просто встает рядом с ним, закидывая рюкзак на плечо. Эндрю не смотрит на него, но знает, что Аарон пялится за двоих. — Он проснется, — говорит его близнец, но Эндрю не собирается отвечать и на это. — Обычно это длится около двух недель. Все будет хорошо. Эндрю не шевелится на своем месте, когда Аарон покидает палату. Рене слегка двигается, берет контейнер с едой, а потом передает его Эндрю. Он молча принимает его, но не спешит открывать. Эндрю слегка дергается, когда слышит ее нежный голос, который стал чуть громче, когда понимает, что она начала читать вслух. Он смотрит на нее недоверчиво, и она чувствует его взгляд, поднимая на него глаза. — Аарон сказал, что чтение вслух может помочь, — девушка слегка пожимает плечами и снова принимается за книгу. Эндрю отводит от нее взгляд, прислушиваясь к строчкам незнакомой книги. Открывает контейнер, но еда слишком пресная, он словно ничего не чувствует, словно не понимает или не хочет понимать и знать, какова она на вкус. Он смотрит на Нила, на его перевязанные руки, на иглы в сгибах локтей, трубку во рту и щеки, которые заклеили пластырями, прикрывая свежие ожоги. Язык Эндрю шепчет слова, но он не произносит их вслух. Вместо этого Миньярд надеется, что Нил почувствует их, как он всегда и делал. Их молчаливые разговоры, их невысказанные просьбы и молитвы. Эндрю продолжает жевать, его руки холодные, а мозг пустой. Глупые слова снова вертятся на языке, и если Бог существует, он должен услышать его шепот. Он должен помочь. Эндрю шепчет: «останься». – 4 недели – В палате играет музыка. Это была плохая песня, и Эндрю абсолютно точно ее ненавидит. Но Аарон сказал, что странные звуки могут помочь Нилу очнуться. Видимо, он делал расчет на то, что Нил так взбесится на эту кошмарную песню, что решит проснуться только ради того, чтобы разбить радио о стену, а потом кричать на каждого, кто не был против этой идиотской затеи. Но Джостен этого не сделал. Он все еще продолжал спать. Ники ворвался в палату с цветами и шариками. Он напевал и держал на лице улыбку, но Эндрю знал, что она натянутая и ненастоящая. Иногда Миньярд слышал тихие всхлипы в гостиной, когда приходил в общежитие, но ничего не говорил. Ники регулярно менял цветы в вазе, чтобы, как он сказал, Нил ощущал их чарующий аромат. Его кузен считал палату скучной и неживой, поэтому каждую неделю притаскивал все новые и новые вещи, пытаясь сделать ее как можно более комфортной. В этот раз это были еще и шары. — Смотри, Эндрю! — кузен тыкал в бело-оранжевые надувные шары в форме лис. — Нилу нравилась наша форма, — Ники еще раз ткнул в шар, но теперь уже в форме лисьей лапы. — Представляешь, как он будет счастлив, когда проснется и увидит лисов! Эндрю пялился на шары, чувствуя, как его руки зудят. В голове мелькали отрывки воспоминаний: Нил в оранжевом бомбере; Нил, рисующий лисьи лапы на полях тетрадей; Нил и сами лисы. Он перевел взгляд на лицо спящего Джостена. Его слегка красноватые пряди тускнели, превращаясь в более темный каштановый цвет в отсутствии света. Лицо почти зажило от ожогов, а повязки с рук сняты. Миньярд хмыкнул на слова Ники, он потянулся к радио и переключился на что-то менее веселое и странное. Эндрю остановился на тихой и удрученно-печальной песне, именно такой, каким он себя чувствовал в последние недели. Лицо его кузена поникло. Дверь раскрылась, и широкая голова Мэтта появилась в проходе, Рене и Дэн следовали за ним. Это не было неожиданно, они все регулярно приходят проведать Нила. Но, кроме того, они дают Эндрю время проветриться и перекусить. В первые три дня он вообще не вылезал из палаты, ночуя там и отказываясь есть, мыться, уходить или разговаривать с ними, думая, что может пропустить пробуждение Нила. На пятый день лисы все же уговорили его на перекуры и легкую прогулку рядом с больницей, но Эндрю не отлучался надолго. Он боялся что-то пропустить. Они поняли, что не стоит давить, и через время Эндрю сдался, больше не в силах выносить собственную вонь. Лисы приносили ему еду и одежду, оставались с Нилом, когда Эндрю шел в душ. Через время Эндрю стал больше доверять персоналу больницы, поверив словам Эбби и Би, и начал чаще оставлять Нила в одиночестве. Но он всегда возвращался. Всегда. — Сегодня тренировка с шести, — обратилась к нему Дэн, подходя к кровати Нила и нежно поправляя прядь его отросшей челки вбок, улыбаясь и здороваясь. Раньше Эндрю бы свернул ей за это руку, но со временем понял, что чем больше чего-то знакомого рядом с Нилом, чем больше он будет ощущать присутствие, голоса и касания близких ему людей, тем больше шансов на его пробуждение. Джостен слишком привязался к команде, чтобы не хотеть раскрыть глаза и увидеть их воочию. Он легче относился к касаниям, нежели Эндрю, и, можно сказать, любил их. Они научили Нила любить что-то, хотеть чего-то. — Я не иду, — ответил Эндрю, следя взглядом за ее руками. Он хотел бы прикоснуться к нему так же легко, как это делает Дэн, но он не мог. Миньярд не прикасался к Нилу с их последней встречи и не мог понять, потому ли это, что парень без сознания и не может дать ответ или разрешение, или потому что сам Эндрю боится. Миньярд предпочитал первый вариант, все-таки он не хочет делать что-то, когда человек находится в отключке и без возможности защищаться. — Ты должен пойти, — говорит Дэн, поворачиваясь к нему с серьезным лицом. — Уже пора. Эндрю не отвечает. Рене подходит к нему и бросает взгляд на Джостена, прежде чем повернуться к Эндрю лицом. — Я думаю, Нил был бы очень огорчен, проснувшись и узнав, что ты растерял всю свою форму, — говорит Уокер. Эндрю на это только фыркает: — Джостен — наркоман. Конечно, он будет пилить меня на этот счет. — Вот именно! — Ники воскликнул. — Он всегда так восхищался твоим вратарским талантом. Он очень расстроится, когда проснется и больше не увидит твоих упругих мышц! Эндрю сжал челюсти, воспоминания крутились в его голове. Лицо Нила, когда Миньярд закрывал ворота. Его глаза и озорный блеск. Его губы, исследовавшие шею Эндрю. Мэтт сел на кушетку рядом с Джостеном, беря его руку в свою и что-то тихо нашептывая. Он улыбался и размахивал другой рукой, будто рассказывал что-то забавное. Эндрю развернулся, забирая со стола сумку с вещами и направляясь в душ. Он на секунду остановился, а затем громко, но ровно проговорил: — Ладно. – 12 недель – Эндрю просыпается от звука открывающейся двери. Он резко поднимает голову с края кровати Нила, на которой он уснул. Щека саднит от того, что к ней прилипла страница книги, которая упала на пол от его резкого движения. Он читал Нилу вслух уже несколько дней. Эндрю не хотел никому признаваться в этом, но с каждым днем его надежда ускользала сквозь пальцы. В таком случае радикальные меры и чтение спящему Джостену, который, возможно, мог слышать его голос, были одними из вариантов. Аарон тихо проскользнул в палату и подошел к нему, осматривая щеку своего близнеца. — Выглядишь дерьмово, — хмыкнул он. — Я в любом случае выгляжу лучше, чем ты. — Мы близнецы, — Аарон сузил глаза. — Тем хуже для тебя. Аарон присел на кушетку, осматривая лицо Джостена. Их отношения с Эндрю улучшились в эти недели. Отключка Нила сыграла в этом немалую роль, и иногда Эндрю думал, что Нил не просыпается специально, просто чтобы они стали общаться еще больше. Он и раньше пытался наладить их отношения, и что ж, сейчас у Джостена это получилось. Но какой ценой? Эндрю хотелось накричать на Нила за то, что он придумал такой изощренный план их воссоединения. Если бы Эндрю знал, он бы решил больше общаться с Аароном, только бы Нил не впадал в гребаную кому. Конечно, это не было причиной его комы, но Эндрю становился все более отчаянным и драматичным в своих мыслях, начиная думать, что Нил, — мученик, которого никто не просил, — делает это специально. — Мы выезжаем на игру завтра в семь, — говорит Аарон. — Хорошо. Они молчат и это молчание больше не натянутое и раздраженное. — Ты больше не можешь здесь находиться, — Эндрю переводит на него взгляд. — Я приду за час до отъезда, еще не время. — Я не об этом, — Аарон чешет нос и отказывается смотреть Эндрю в глаза. — Ты нужен дома. — Зачем? — А зачем ты здесь? Ты не можешь заставить его проснуться, надоедая своим присутствием. Глаза Эндрю сузились. Он смотрел на своего брата, сдерживая руки от кулаков, прежде чем выплюнуть грубое: — Не ты ли говорил, что ему может это помочь? Не ты ли кормил меня надеждой и дерьмом о полезном воздействии музыки, о чтении книг вслух? — Я… — Ты сказал, это займет две недели, — отрезал Эндрю. — Две недели он пробудет в этом состоянии. Прошло три месяца, Аарон. Его близнец сжал челюсти. Он скомкал губы, а потом закусил внутреннюю сторону щеки, когда перевел взгляд в окно. — Я не знал. — Ты не знал, — Эндрю кивает, сжимая поручни кровати. — Не знал, но убедил меня в обратном. Аарон хрустел пальцами: — Джостен должен был проснуться. — Ну, он этого не сделал. — Я просто не понимаю, почему, — Аарон встал, подходя к аппаратам и рассматривая табло. — Он всегда выкручивался, всегда выживал. Пусть весь переломанный и полуживой, но он был с нами, — близнец покачал головой. — Я терпеть его не мог, но знал, что если понадобится, он приползет назад с открытыми глазами. — Он еще жив, — Эндрю следит за тем, как его близнец скрещивает руки на груди. — Но должен быть еще и в сознании, — ворчит Аарон. — Он не находится в глубоком сне, у него всего лишь первая фаза комы. Почти уверен, что если бы он проснулся, то смог бы пойти на свою дерьмовую пробежку уже через десять секунд. — Его мышцы начинают атрофироваться. — Они делают ему гимнастику, с ним занимается физиотерапевт, — отмахивается Аарон. — Его мышцы и тело в порядке. Если он проснется, ему нужно будет просто несколько месяцев восстанавливать естественную нагрузку и вес, но ничего настолько серьезного, — он начал ходить туда-сюда. — Я был уверен, что он очнется. Его кома была из-за тяжелых физических травм, но все зажило. Его мозг работает и он не поврежден, но он все еще там... Эндрю молчит. — Ты хочешь, чтобы я вернулся, потому что думаешь, что он никогда не очнется? — голос Эндрю бесцветный, а глаза прикованы к катетеру. — Это может произойти, — Аарон глухо отвечает, и взгляд Эндрю находят глаза брата. — Возможно, Джостен просто не хочет просыпаться. — О чем ты говоришь? — шипит Эндрю. — О том, что его мозг хочет защитить его от реальности. Возможно, он думает, что когда проснется, будет в подвале отца без ног. Думает, что ничего этого не было, — Аарон машет рукой в сторону Эндрю и тот щурится. — Все уже поняли, что между вами что-то есть, — в голосе проскакивает отвращение. — Может, он считает, что ты — мираж. И это, все это — защитная реакция. Его мозг отказывается возвращаться, он не хочет знать, что у него ничего нет. — Но у него есть, — Эндрю рычит, уже бросая идею отрицать слова об их с Нилом связи. — Он обещал мне остаться. — Он сделал это, но его забрали. Сейчас он может думать, что у него больше не осталось ничего, к чему стоит возвращаться. Эндрю застывает. Его запястья болят от того, как сильно он сжимает кулаки. Чувства, притупленные после отмены лекарств, бьют в грудную клетку с каждым днем все сильнее и сильнее. Он чувствует отвращение, зуд, ему хочется что-то ударить, ему хочется кричать. Лицо, спрятанное под маской апатии, начинает дергаться, его губы его не слушаются, когда он ухмыляется шутке судьбы. Пустота — вот что преследует его все то время, что Нил спит. Обреченность стала его новым другом и товарищем. Каждый день он просыпается с мыслями: мертв Нил или жив, открыл он глаза или его сердце все же остановилось навеки. Кевин говорит, что это единственное состояние, в котором он не видел Эндрю никогда. Он называет его «безрадостным» и между разговорами шепчет лисам предположение, что если Нил не проснется, Эндрю рискует остаться таким до самого своего конца. Миньярд шастает между общежитием, тренировками и больницей, словно зомби. Иногда он заходит в «Райские сумерки» и пьет виски до тех пор, пока шум в груди не утихнет. Роланд пытается отвлечь его от разглядывания стены, но это не помогает, Эндрю продолжает смотреть и почти не моргает, опустошая стакан, а затем и другой. — Просто вернись домой, Эндрю, — Аарон встает напротив него, но тот не поднимает глаза, рассматривая побелевшие костяшки. — Я не могу. — Однажды тебе придется. – 30 недель – Эндрю двигается в кресле. Окно открыто, с улицы доносится запах свежескошенной травы и недавнего дождя. Близился вечер, туман обволакивал зеленые деревья, а луна уже виднелась на небе, слегка прикрытая дымкой облаков. Фонари зажигались по улице один за другим, и он следил за их оранжевым свечением, вспоминая о сигаретах и дыме. Эндрю хочет покурить, но не в силах сдвинуться с места, его глаза не отрываются от луны. Он решает покурить в палате. Эндрю дергает за ручку, приоткрывая окно чуть больше и толкая его рукой. Окна в коридор прикрыты жалюзи, а противопожарная сигнализация давно разобрана Эндрю по кусочкам. Он закуривает, закидывая ногу на подоконник, и прислоняет щеку к руке с сигаретой. Его пальцы слегка потирают подбородок, а нос вдыхает дым так, как это раньше делал Нил. — Никогда не понимал твоей увлеченности дымом, — начинает он. — Ты говорил, что это напоминает тебе о матери, а я думал, что это глупо, — Эндрю безрадостно усмехается. — Теперь я понимаю, о чем ты говорил. Эндрю убирает руку с сигаретой и двигает ее к окну, тыкая в луну: — Видишь ее? Сегодня она голубая. Обычно она либо серая, как ты любишь, либо желтая. Иногда она бывает оранжевой и красноватой, очень редко, на самом деле. И, наверное, если бы ты чаще обращал на нее внимание, тебе бы она понравилась… из-за ее цветов. Всегда разная, всегда не такая, как вчера. Скрывается и прячется, меняет облик и выходит в мир только по ночам. Она — беглец, прямо как ты, Джостен. Но сегодня она особенная, необычная. Сегодня она голубая… чем-то похожа на твои глаза, — Эндрю гудит, размышляя. — Твои глаза лунно-голубые, получается? Интересно. Эндрю выкидывает сигарету из окна, скрещивая руки на груди. Он закусывает губу и чувствует, как очередная волна обреченного одиночества окутывает его. — Я так тебя ненавижу, ты же в курсе? — он снова усмехается, руки неосознанно прижимаются к вискам, его грудь трясется, но он не может заставить себя заплакать, чтобы стало легче. Он просто трясется, сжимая челюсть, и продолжает говорить: — Ты продолжаешь мучить меня день за днем. Ты солгал мне, сказал, что хочешь научиться возвращаться за кем-то назад, но так и не научился. Зачем? Зачем ты сказал мне это? Пустые слова из твоего рта, как и всегда. Одна ложь на другую, я должен был знать, что так будет. И я знал, но все равно повелся и на что-то надеялся, а я ведь никогда ни на что не надеюсь. Но ты… молодец. Обвел таки меня вокруг пальца, Абрам. Послышался шум, но Эндрю не обратил внимания, вместо этого улыбаясь горько и обессиленно. — Они хотят, чтобы я перестал тебя ждать. Как будто я когда-то это делал. Нет, я не жду, я просто хочу достать тебя из твоего дерьма, чтобы задушить собственными руками… Я играю. Все еще. К твоему сведению, это не приносит мне ни малейшего удовольствия. Я брошу это, Абрам, я обещаю тебе. Просто посмей не проснуться, и я действительно сделаю это. Ты об этом пожалеешь. Я хочу… Эндрю сжал губу зубами, это было глупо, все это. Он разговаривает с тем, кто его, вероятно, даже не слышит. Аарон говорил, что некоторые люди в коме слышат и чувствуют, но Эндрю не мог достаточно этому доверять, но все равно продолжил. — …Я хочу пойти дальше. Когда-нибудь. Может быть, тебе понадобится маркер, чтобы нарисовать карту на мне, но я не уверен, что не сломаю тебе руку. Ты…ты же сказал, что… Я не могу, ты меня даже не слышишь! Ты не слышишь меня, потому что ты идиот! Ты… ты… Вернись, черт возьми! Просто… У нас была сделка, так выполни ее, Джостен. Выполни ее и вали на все четыре стороны. Руки обессиленно упали, а глаза смотрели на тело, которое продолжало дышать, но не двигаться. Еще один укол боли пронзил его сердце, и Эндрю снова усмехнулся, одной рукой растирая грудь, а вторую прижимая к глазам, не в силах больше это выносить. Звук вздоха и быстрое пиликанье аппаратов резко вернули Эндрю на землю. Пульс бился быстрее, рука Нила пару раз дернулась, а дыхание слегка прервалось, когда Эндрю схватился за поручни. — Нил? — ничего не происходило. — Нил! Джостен больше не вздыхал и не двигал рукой, но его пульс все еще скакал. Эндрю выбежал из палаты с криками. Медсестры не заставили долго ждать, Нилу вкололи препарат, и Эндрю едва не выхватил у них иглу, думая, что они не хотят, чтобы он очнулся. Другая медсестра позвонила врачу прямо из палаты, и через несколько минут он уже был там, полусонный и с папкой в руке. — Зачем? Зачем вы ему это вкололи? Он двигался, он почти собирался проснуться. Эй! — Успокойтесь, мистер Миньярд, — доктор поправил очки, и это совсем не было так же мило, как у Бетси. — Это обычные стабилизаторы и физраствор. — Он двигался, его руки, он… они… — Это рефлексы. — Что ты несешь? — зашипел Эндрю. — Мистер Миньярд, держите себя в руках, — медсестры переглянулись, проверяя датчики. — Это естественная реакция тела, внешние раздражители или обычная реакция организма. В его первичной стадии тело так или иначе реагирует на внешнее вмешательства. — Он никогда не делал этого раньше. — Это вполне нормальная реакция, и, скорее всего, он уже делал это ранее, вы могли просто этого не заметить. — Нет, — Эндрю переводит взгляд с врача на Нила. Он бы точно заметил. — Иногда мы принимаем желаемое за действительное. Мистер Джостен не в сознании, и, судя по анализам, у него еще нет признаков, которые говорили бы нам о скором пробуждении или намечающемся восстановлении. Эндрю смотрит на Нила, который снова спит, не делая ни малейших движений, и тяжелый камень оседает в его животе резким толчком. Он опускается в кресло, его взгляд пустой и безразличный. Медсестры шепчутся перед ним, а врач пытается что-то спросить, но Эндрю лишь поднимает руку в жесте. Они молча выходят из палаты, оставляя его с Нилом наедине. Миньярд не знает, осталось ли в нем хоть капля чувств, теперь он ощущает лишь полнейшую пустоту и ничего больше. – 34 недели – Элисон крутится в кресле, включая очередную игру экси на YouTube и делая звук все громче и громче. — Нил, ты не можешь действительно это смотреть, — размышляет Рейнольдс. — Вы с Кевином чудики. Девушка продолжает смотреть в телефон, следя за игрой и комментируя ее Джостену, пока Эндрю смотрит на его закрытые глаза, сложив голову на своих руках на краю его кровати, все еще не касаясь. Рене что-то говорит, но Эндрю слышит лишь звук вязальных спиц, девушка вязала для Нила новый плед. Звуки кажутся ненастоящими или похожими на шум от сломавшегося телевизора на периферии его сознания. Миньярд дрейфует так уже несколько дней, и в эти же самые дни он не в состоянии уйти из палаты Нила дальше пятидесяти метров. Он всегда возвращается с трясущимися руками и полными гнева глазами, зная, что Нил будет спать, а Эндрю снова будет без него. Физическое обличие Нила рядом не сильно помогает, но это успокаивает. Он размышляет, смог бы Нил когда-нибудь полюбить мороженое или надевать вещи менее отвратительные, чем он делал. Эндрю думает. Он представляет, как Нил смеется над его огромным лотком с шоколадной крошкой или как Нил снова достает его разговорами в салоне автобуса перед игрой. Он представляет или мечтает, Эндрю еще не решил. Он никогда не делал подобного раньше, но теперь слово «хочу» снова врезается в голову. Нил заставлял его хотеть все больше и больше. Он чувствует себя забытым, невидимым и глупым. Джостен заставил его чувствовать, заставил хотеть, треснул пустую маску на лице Эндрю своей ухмылкой и умным ртом, а затем просто исчез. Он ушел, не забыв сломать Эндрю напоследок. Дверь палаты открывается, но он не обращает внимания, все еще следя за лицом Нила из-под своих рук и сплюснутой щеки. — Дамы, — приветствует Стюарт. — Вы, как и всегда, радуете глаз. Девушки приветствуют его, и Эндрю затылком чувствует, как мужчина тепло им улыбается. Стюарт пришел через месяц после случившегося. Он вытащил Нила оттуда и отправил в больницу, но ему все еще нужно было уладить дела с Морияма и ФБР, чтобы замести следы и не светиться; чтобы не привлекать к Нилу ненужное внимание, которое он все равно сейчас не может никому дать. С того дня, как он появился, Эндрю не доверял ему, но с течением недель и по прошествии не одного месяца, они пришли к какому-то пониманию. Мужчина навещал Нила, приводил врачей, звонил знакомым и находил лучших докторов, которых только знал, но никто не мог помочь. Нил был в состоянии, из которого легко выйти, он был здоров по всем показателям, но лишь от него самого зависело, проснется он или нет. Джостен застрял в своем теле, возможно, в бесконечном кошмаре, где его отец играет главную роль и где сам Нил умирает из раза в раз, а затем день сурка идет по-новой. Нельзя спасти того, кто жив, но не может выйти из лабиринта своего сознания. — Малыш спит? — спрашивает Стюарт. — Вы про Нила или Эндрю? — дразнит Элисон. — Про обоих, — он хохочет, и Рене слегка ухмыляется этому, предлагая Стюарту чай. — Нил все еще спит, а Эндрю просто пялится, — Рейнольдс гримасничает, а потом включает другое видео, теперь с каким-то клипом, музыка которого доходит до Эндрю липким противным звуком. — Вы не против, если мы с Эндрю поговорим наедине? Девушки молчат пару секунд, а потом неловко выходят из палаты. Эндрю не поворачивается, разглядывая ресницы Нила, но Стюарт не торопится. Его грудь тяжело поднимается в глубоком вдохе, а затем снова опускается, глаза пересчитывают бледные веснушки, которые будто с каждым днем покидают лицо Нила все быстрее и быстрее из-за отсутствия должного солнечного света. — Я говорил с врачами, — говорит Стюарт. Его тон намного серьезнее того, каким был в их первую встречу. — Они говорят, что показатели не меняются, — он немного выжидает. – Нил может никогда не проснуться. Эндрю хмыкает на это, продолжая игнорировать. Через несколько минут он все же разлепил губы в хриплом звуке: — Я знаю это. Они говорили это с самого начала. — Да, но промежуточный срок пребывания в коме давно исчерпал себя, а конечный — это девять месяцев. Еще месяц и дальше его шансы на пробуждение будут падать до нуля в кратчайшие сроки. — Он двигался, я уже говорил тебе, — Эндрю шепчет, не в силах поднять голову. В последнее время все, что он хочет делать — это лежать или спать. Он все меньше посещает душ и ест. Его эмоции и чувства в каком-то плавающем состоянии. — Ты не можешь так с собой поступать, Миньярд. — Как так? — Я не имею образования психотерапевта, но ты выглядишь как дерьмо. Ты разговариваешь с Бетси? — Как будто это, блять, твое ебаное дело? — выплевывает Эндрю, его силы на секунду вернулись к нему, чтобы огрызнуться, но потом тут же пропали. Он снова опускает голову на предплечье, другая рука водит пальцами по одеялу рядом с бедром Нила. Стюарт знал всех лис и Ваймака. Даже Би и Эбби были с ним знакомы, учитывая то, что все поочередно посещали эту палату, как свой родной дом все это время. И, хотя в последние два месяца каждый из них приходил все реже и реже, они каким-то образом были на связи, потому что Стюарт хотел помочь людям, которые стали для Нила чем-то вроде семьи. — Возможно, нам пора его отпустить, — голос Стюарта скрипучий и тихий в конце. Его акцент отвратителен, потому что напоминает ему, как Нил однажды комментировал дурацкую передачу по телевизору, пародируя свой давно стертый и забытый семейный акцент. — Пошел к черту отсюда, старик. — Мне едва больше тридцати семи. — Мне все равно. Стюарт вздыхает, но Эндрю знает, что не хочет поворачиваться к нему. Он знает, что Стюарту больно это говорить, но Эндрю не волнуют чьи-либо чувства. Даже если Стюарт заставил себя это сделать и сказать, даже если он сам надеется, что Нил однажды проснется, он не может просто слепо верить в чудо. Все они прекрасно знают, что хорошего конца для таких людей, как они, не существует. Эндрю не верит ни в чудо, ни в молитвы Рене, ни в науку, если ничто из этого не способно разбудить Нила — это бесполезно. — Я не так много его знал, но, — он делает глоток чая, чтобы решить, стоит ли говорить такие слова Эндрю, — Натаниэль не был своим отцом. — Это Абрам. — Абрам для тебя, — Стюарт не пытается его задобрить, он говорит то, что думает. — Натаниэль для меня. И Нил для всех остальных. Каждая часть его никогда не была плохой. Он… Я повторюсь, у меня не было возможности узнать его лучше, узнать правильно или помочь больше, но вы дали ему дом и семью. Я отомстил за него, но я не могу отомстить за вас. За вашу потерю. Некому мстить, все мертвы. Единственное, что я могу сделать для него и для вас — это оставить вас в живых и помочь снова начать жить. Нормально. Без всего хаоса. — Ты собираешься сказать, что? Чтобы я проваливал? — Эндрю наконец поворачивает голову. — Кончай молоть свою благородную чушь. Верни его туда, где его место. — Единственное, что не в моих силах, сынок, — Стюарт ставит чашку на стол. — Я буду держать его на аппаратах вечно, если пожелаешь, у меня есть на это средства. Но я не думаю, что ему бы понравилось, что ты губишь свою жизнь, оставаясь здесь, как вдова над его могилой. Если он вернется — он вернется. И тогда все эти люди, — он машет в сторону больницы и персонала, — будут здесь, чтобы оказать помощь. Они сообщат нам, и ты вернешься за ним. Но если нет… ты потратишь жизнь впустую. Жизнь, которую он хотел, но потерял. Он не простит мне, если я допущу это. Не простит. Эндрю чувствует, как земля уходит у него из-под ног. Он знал, он ощущал это в последние месяцы — конец наступает. Лисы приходили все реже и реже, учеба снова наваливалась на них, а надежда угасала с каждым днем и каждой неделей. Они начинали жить так, как было до Нила, и это убивало Эндрю. Словно все остатки его присутствия в их жизнях понемногу стираются. Они говорят о нем, они помнят о нем, но это кажется таким, будто они говорят о потерянном друге, о мертвом друге. Лисы смотрят на фотографии, Ники грустит, водя пальцами по лицу Нила на экране своего телефона, но теперь эта грусть словно принятие. Неизбежный конец. Нил сплотил их, и они чувствуют его призрак повсюду, но у них нет столько надежды, не после восьми месяцев, не после того опыта, который они прошли. Они знают, что с такими, как лисы, хорошего не случается. Эндрю сжимает ткань простыни в кулак. — Уходи. — Подумай о том, что я сказал, хорошо? — Уходи. Сейчас. Стюарт встает, подходит к Нилу и слегка теребит его челку. У Эндрю чешутся руки, дабы ударить по его запястьям, но он сдерживается. Стюарт подходит к двери, коротко кивает Эндрю и выходит за дверь. За окном падают мелкие капли дождя. Деревья поменяли свой цвет, становясь красными и желтыми. Незаметно наступила осень, хотя недавно шелестела зеленая трава. Эндрю сует руку в карман и достает мобильник. Он пару секунд смотрит на черный экран, прежде чем разблокировать его. Пальцы находят контакт, а затем прижимают телефон к уху. Гудки идут, звонкие и шумные, Эндрю вдыхает в грудь побольше воздуха. — Эндрю? — он не отвечает. — Здравствуй. — Би, — он шепчет, опуская голову. — Я здесь. — Би, — его голос едва слышим, но она дает ему время, как и всегда. — Я не… могу. Я хочу, слышишь? — Хочешь? — ее голос спокойный и терпеливый, это держит его на плаву. Ах, Би, всегда знает, что нужно сделать. — Да, хочу. Очень хочу, — он шепчет еще тише. — Я не хотел хотеть, но все равно это делаю. — В том, чтобы хотеть, нет ничего плохого. — Я не могу его отпустить. — А ты должен это сделать? — Я не знаю, — он молчит, и Би не давит на него. — Возможно, мне придется. — Что будет, если ты это сделаешь? — Ничего. Все будет ничем. И я буду ничем. Би собирается что-то сказать, но Эндрю бросает трубку. Он смотрит на Нила и ощущает, что хуже этого чувства он не ощущал никогда и ничего. Его ноги покачиваются, когда он встает, а глаза перепрыгивают с одного глаза Нила на другой. Пальцы зависли над рукой Нила, а потом отстранилась. Эндрю не помнит, как вышел, он просто помнит звук закрывающейся двери и шарканье собственных шагов по коридору. Когда он очнулся, он уже сидел на крышке унитаза в туалете. Из его руки что-то капает, а зеркало напротив треснутое и испачканное красным. Он видит в осколке свой глаз, а когда переводит взгляд на другой, на него смотрит голубизна чужих, которую он почти забыл. – 41 неделя – Автоматическая дверь открывается и снова закрывается. Звук, к которому он так привык, звук, который был выучен наизусть. Сначала это вызывало зуд и раздражение, но сейчас, спустя девять с лишним месяцев, он чувствует, что это успокаивает, заземляет. Эндрю никогда бы не подумал, что после пронзительно льдистых глаз Нила, успокаивать его будет дурацкая дверь больницы. Сигарета догорела до фильтра, когда он топчет ее. Гравий под его подошвой шуршит, но он не чувствует его твердость под ногами. Он не помнит, когда ощущал реальную осязаемость в последний раз. Снежинки вперемешку с дождем кружатся вокруг него. Это был только октябрь, но аномальная погода доходила до Пальметто, вызывая клубы мелкого снега, который через час уже исчезал. Эндрю оттягивает воротник свитера, воздух покидает его, несмотря на холод, и он разворачивается на пятках. Он входит в холл, который был все таким же белым, идет по коридорам с цветами, которые не были хоть каплю настоящими, как и прежде, и провожает взглядом картины, уже давно выученные и впечатанные в память. Он хватается за ручку двери и секунду рассматривает через стекло столпившихся лис, Ваймака, Эбби, Бетси и Стюарта. Дверь хлопает, и все глаза направлены на него. Он шаркает, чувствуя лязг собственных зубов, и подходит к кровати. Они стоят там, словно это похороны, а не прощание на неопределенный срок. Ники незаметно стирает слезу с щеки, но красные глаза выдают его. Он выуживает из вазы старые цветы и заменяет их новыми, теперь уже последними. Его рука тянется куда-то еще, а затем ставит на полку рамку. На ней изображены лисы, на ней Нил смотрит на Эндрю. Хэммик кусает собственную губу, но слеза все равно предает его и капает с глаз до подбородка. Мэтт смотрит в потолок, его губы скривились, а кулаки сжаты. Он пытается не трястись. У него не получается, и он качает головой, опуская глаза на Нила. Его глаза такие же, как у Ники, и Эндрю их ненавидит. — Нил… Ну пожалуйста, — Мэтт просит, словно в последний раз, но останавливается, понимая, что это не заставит его поднять веки. Рука Дэн тянется к голове Бойда, и тот тут же опускает ее между плечом и шеей Уайлдс. Она сжала губы в такую тонкую линию, что все вены на лбу вздулись. Дэн гладит другой рукой по одеялу, но больше не говорит ни слова. Кевин мрачно стоит рядом с ними и качает головой, будто не может поверить. Он сверлит Нила взглядом, словно заставляя встать, но это не помогает. Аарон кусает зубами щеку изнутри, а Рене кладет на ноги Нила плед, который для него связала. Ее лицо жесткое и больше ни капли не милое, она делает это из силы, она тоже не хочет его отпускать. Элисон цепляет ему за ухо свою зеленую заколку и проводит пятерней по волосам. Ваймак, стоявший позади всех, сурово подходит к кровати, но Эндрю видит, как дергается его кадык, Эбби плачет позади него. Он кладет на тумбочку mp3 плеер. Эндрю понятия не имеет, откуда он у него и зачем. — Может быть, однажды, малыш, — Ваймак тихо шепчет, складывая наушники, — когда ты проснешься. Бетси кивает Эндрю, когда он подходит и лисы расступаются. Они медленно отходят назад, когда рука Стюарта ложится Нилу на плечо. — Просто позволь мне тебя узнать, — он убирает руку, — хотя бы ненадолго. Когда-нибудь. Он отходит назад, к лисам. Эндрю оборачивается. — Обязательно делать из этого драматичные поминки? — Эндрю, — пытается Ники. — Нет, — Эндрю обрывает. — Он очнется. Он очнется, и вы все, блять, пожалеете, что устроили ебаный цирк. — Эндрю, нам пора, — Рене делает шаг. — Ты больше не можешь делать это. Не сейчас. — Не тебе решать, — он шипит, даже если позже пожалеет об этом. — Миньярд, — зовет Стюарт, — помни, что я сказал. Это не то, что он хотел. Губа Эндрю дергается, а руки находят поручни кровати. Он смотрит на пикающий пульс и рисунок диаграммы сердца; его голова опускается вниз, и он выдыхает. — Уйдите. — Миньярд, — зовет Ваймак. — Я уйду с вами, — он рявкает, — дай мне сделать кое-что перед этим! Они слегка тушуются, но покидают палату. Кругом остались их вещи, памятные безделушки, полураздутые шары и новая рамка на полке. Эндрю хватает свой рюкзак, за окном уже потемнело, а снег продолжает идти. Свет в палате приглушенный, а из окна светит луна, освещая лицо Нила. — Ты сказал, что вернешься, — его рука скользит по ткани постельного белья к руке Джостена, — и не вернулся. Лжец. Он подхватывает его пальцы — без разрешения, — впервые за все эти месяцы. Он чувствует, что они холодные и теплые одновременно; чувствует пульс Нила и чувствует свое сердце в груди. Трогать его кожу кажется пыткой, но электрический разряд, который он получает, еще хуже. Пальцы Эндрю скользят между пальцев Нила, когда он сжимает их в замок. — Я дал тебе выбор, помнишь? Тогда я дал тебе выбрать: убежать или заключить сделку и остаться. Ты выбрал остаться, — он сжимает костяшки пальцев Нила. — Я сделаю то же самое сейчас, в последний раз. Дай мне чертов ответ, Джостен, не будь придурком. Мне остаться, да или нет? Молчание оглушало ушные раковины. Пиканье позади не спасало ситуацию. Эндрю не знал, сколько времени так простоял, трогая костяшки пальцев и воруя чужие прикосновения. Секунды, минуты, часы — все смешалось вместе. Недели собственного закапывания в могилу и сейчас, в этот момент, он кидает последнюю горстку земли в яму. — Хорошо. Я принимаю твой ответ, — Эндрю сжимает руку Нила и чувствует, как точно так же сжимается его сердце, а потом он отпускает руку так же, как и сердце. — Я дал выбор, и ты его сделал. Он еще раз смотрит на мониторы, а затем на Нила, его ресницы трепещут, будто он смотрит интересный сон, но, как и говорил доктор, ничего необычного. Это пустяк. Эндрю делает шаг назад, а потом сжимает кулаки. Его ноги подгибаются, и он падает на одно колено. — Блять, Джостен, — Эндрю хочет встать, но не может. Эта палата держит его силками и копьями. Он не может сдвинуться с места, его глаза закрываются, но он все же берет себя в руки. Эндрю рычит и резко встает. Он идет назад к двери, не спуская глаз с Нила. Колебание пульса скачет, а рука Нила дергается. — Прощай, Абрам. Дверь хлопает, Эндрю смотрит в конец коридора на лис. Они машут ему, а он чувствует, что больше никогда не сможет двигать конечностями или хотя бы прохрипеть свое имя. У него гудит в ушах, когда до него доходит, что шум из палаты заполняет коридор. Он оборачивается, красные огоньки аппаратов сходят с ума, Нил дергается на месте. Его глаза безумнее самого напуганного животного. Шок Эндрю длится две секунды, прежде чем он влетает в палату, а за ним бегут доктора. — Энд… рю! — Нил тянется рукой, но отшатывается. Рука Эндрю ловит его в отместку. Нил сжимает его пальцы мертвой хваткой, когда две медсестры пытаются уложить его плечи обратно на подушку и успокоить сердце, готовое выпрыгнуть прямо из груди от паники. Эндрю рычит на них, но врач его успокаивает. — Абрам, — Эндрю осматривает его безумные голубые глаза, которые он не видел вечность. — Не надо, — Нил хрипит, и его язык подводит его. – Эндрю, не… надо. Лисы вбегают в палату с криками, но их пытаются выпроводить. — Не уходи, прошу… тебя, – Нил чувствует укол от шприца на плече и морщится. — Останься. Я… вернулся. Останься. Глаза Нила закрываются, а когда вновь раскрываются на следующий день — Эндрю там. Его рука сжимает пальцы Нила. Эндрю выполнил условие. Он остался.