Ревность

– Чу-у-у-я, – ледяной шёпот звучит над самым ухом, заставляя парня, поёжившись, отвернуться. На улицах Лондона, серых и безжизненных, ни души. Поместье семейства Накахара, окружённое тёмным пугающим лесом, выглядело сейчас единственным местом с живыми существами. Ну, как с живыми – с живым. Один только граф Чуя, и больше никого. Почтеннейшие господин и госпожа Накахара погибли в прошлом году, когда поместье по неизвестной причине охватило пламя, вырвавшееся словно из самой преисподней. И лишь четырнадцатилетний сын выжил. – Чуя... Чуя... Чуя... Дыхание замораживает голые плечи. Кожу щекочут пряди чёлки. – Чуя... – Перестань. Забудь моё имя. – Чуя... Ледяной воздух дохнул в самые губы, и граф отстранился, отводя взгляд. – Ты ведь не хочешь, чтобы я умер, Дазай, так не лезь. Шатен опечаленно вздохнул, отходя к окну и распахивая шторы. Луна еле просвечивалась сквозь мутную пелену грозовых туч. Столбы дождя рассекали идеальный газон в саду у поместья, размывали дорогу и создавали такие лужи-ямы, что завтра экипажу будет не проехать. Тоскливая картина не менее тоскливой жизни. Дазай невольно вспоминает день своей смерти, когда он выбросился из окна особняка где-то на окраине Англии. Да, кажется,тогда была похожая погода. Тогда парень лежал на мокрой земле и ещё не остывшим ощущал, как остро впиваются в окровавленную кожу капли дождя. А потом, став в наказание Жнецом и проработав добрые пару столетий, собирая человеческие души, жизнь после смерти ему окончательно осточертела, и он совершил ошибку. Он привязался к человеку. Рыжий мальчик, граф Накахара-младший, который должен был умереть спустя семь лет после рождения, внезапно задышал вновь, и Дазай понял – вот он, вкус истинного неповиновения. В тот же день его отстранили от работы в штабе и конфисковали Косу Смерти, а самого чуть ли не пинком под зад выгнали из коллектива, проводив радостным «Гудбай». Глядя на Чую, его сердце, давным-давно мёртвое, словно билось вновь. Оно так близко, в груди, и уставший мозг сам выводит тихое «тук-тук» в сознании. Казалось бы, что может разогреть былую страсть в давно остывшем ко всему в жизни? Было в этом мальчишке что-то такое, что нельзя было обойти стороной. Его душа притягивала. И не только Жнеца. Демон был призван из глубин ада, демон стал его дворецким и везде был с ним рядом. Дазай порой наблюдал вечерами, как тот ненавязчиво касался молочной кожи молодого господина, пока менял его парадный костюм на лёгкую пижаму. О, Осаму был бы ужасным лгуном, если бы стал уверять, что у него слюнки от зависти не потекли. Он пожирал ребенка взглядом, пока тот спал, бесшумной тенью преследовал его, скрываясь на крышах и в тёмных подворотнях. Он любил в Чуе всё – от медно-рыжей макушки до изящных пальчиков на ногах. Он был одержим Чуей, как бывают одержимы своими музами люди творчества. Было необыкновенно жаль ребёнка. Отец совершенно не щадил юного графа, периодически избивая и унижая, а родная мать молча стояла в стороне, с опущенной головою и смиренно сложенными руками, пока ребёнок надрывно кричал, и было почти неудивительно, что на своё четырнадцатилетие Накахара-младший поджёг поместье вместе со всеми его жильцами. Те крики до сих пор иногда звучат в сознании Жнеца. И та картина навсегда въелась в его память: рыжий мальчишка, бессознательно лежащий на руках демона-дворецкого. О, это дьявольское лицо! Оно прекрасно и ужасно одновременно! Пустые свинцовые глаза, куцые брови, ровный нос и тонкая линия губ, бледное лицо, словно у вампира, которое обрамляли две длинные чёрные пряди с белыми кисточками. Как правило, он одет в типичный наряд дворецкого, состоящий из чёрных брюк, чёрных туфель, двубортного фрака на шести пуговицах и серого жилета. На пуговицах его пиджака и манжет изображен герб дома Накахара. Он носил белые перчатки, скрывая чёрные когти и печать контракта с Чуей Накахарой, карманные часы и прикрепленную к воротнику его пиджака булавку с гербом семейства Накахара, которую традиционно носили главные дворецкие дома. Гад. Вырядился в человека и таковым притворяется, даже не скрывая своей настоящей сущности от ребенка. Но Дазай знал истинный облик дворецкого. Акутагава Рюноске, высший демон и один из приближённых властителя геенны огненной. Его голодный взгляд не сравнить ни с чьим... Его безразличный взгляд, коим он одарил спящего мальчика... Всё слилось в тот день в самую страшную картину, и Осаму насильно заставил себя уснуть, лишь бы не видеть своего мальчика в руках губителя. – Эй, – Дазай подавил желание вздрогнуть и нехотя повернулся на голос, – ты обиделся? – Чуя говорил не громко, но и не тихо, чётко проговаривая слова и при этом смотря Жнецу в глаза. Голубые омуты проникали глубоко-глубоко, и если бы у Осаму была душа, они несомненно бы достигли её глубины. – Твои глаза как сапфиры в снегу, я их забыть никогда не смогу~ – Опять уходишь от ответа? Ты безнадёжен, – граф откинул мешающую чёлку назад, пригладив волосы ладонью, и вздохнул, присаживаясь на край кровати. Дазай щёлкнул ручкой и приоткрыл одну створку окна, так, что в щель просочился морозный воздух. Ветер скользнул по очертаниям комнаты, освежая графские покои, и Чуя, довольно хмыкнув, расслабился и спиной упал на постель, слегка утопая в мягкой перине. – Ты не представляешь, как сильно я себя сдерживаю и как тяжело мне это даётся, – шатен сел на кровать рядом, поставив обе руки на мягкую поверхность. – Не представляешь, как хочу поцеловать твои медовые губы, коснуться кожей пальцев твоих розовых щёк, как хочу, чтобы ты поцеловал меня в ответ... – он замолк на какое-то время, разглядывая чёрные перчатки на своих руках. Только благодаря им он может без опаски коснуться открытой кожи графа и не бояться убить его. Вот честно, когда Дазай совершал самоубийство, он даже не думал, что, прожив в роли Жнеца добрые двести с копейками лет, он, наконец, найдёт смысл жиз- то есть существования. Поздно, однако, нашёл. Но когда его счастье стало недосягаемым, он буквально превратился в «неполноценного». Он никогда-никогда-никогда не сможет дотянуться до своего счастья, даже если оно будет сидеть совсем рядом. Его счастье умрёт, когда он достигнет его. Изумрудные глаза печально блеснули в свете вышедшей из плена туч луны. На мгновение Чуе показалось, что вот-вот где-то среди густых ресниц блеснут слёзы, но этого не случилось. Дазай лишь громко вздохнул и выдохнул, опуская голову. Рука графа, облачённая чёрным бархатом, нежно скользнула по щеке и приподняла за подбородок, и Жнец повернул голову, глядя в глубокие океаны напротив. Рука накрыла его губы, и к тыльной стороне ладони прикоснулись действенные губы Чуи, и, продержавшись там несколько мгновений, граф отстранился, с грустью глядя на полночного гостя. – Ты убиваешь меня, – Осаму грустно улыбается. – Твой контракт с демоном меня убивает. Твоя душа, целиком и полностью, принадлежит ему, в то время как я даже коснуться тебя не могу. Это несправедливо, – он надувает щёки и злиться, как маленький ребёнок, но вскоре его лицо снова становится спокойно-безразличным. В коридоре слышатся шаги. Невысокий каблук создаёт эхо в опустошенном ночью коридоре. Три коротких стука в дверь, в щели виднеется слабый свет и тень человека. – Опять он пришёл так не вовремя, – Жнец в мгновение ока переместился на подоконник и бесшумно распахнул ставни. Порыв ветра ворвался в комнату, и стопка документов и писем на рабочем столе взмыла в воздух. – Ты ведь вернёшься завтра? – Чуя нескрыто улыбается, прекрасно зная ответ на свой вопрос, но желая услышать из уст полночного гостя. – Всегда, граф, – Дазай коснулся своих губ пальцами и отправил воздушный поцелуй мальчишке, и тот, поймав, поцеловал воздушно в ответ. – Господин, могу я зайти? – послышался за дверью приглушённый голос дворецкого. – Сайонара, Чуя, – и фигура исчезла из виду, скрывшись в ночи. – До встречи, – выдохнул Накахара, и, кинув короткое «Войди», присел на широкий подоконник, устремив взгляд на недалёкий лес, еле различимый во тьме из-за дождя. – Господин, – дворецкий учтиво поклонился, – я ощущаю присутствие чужака в поместье. Разрешите найти и избавиться от него. – Отклоняю, – граф хмыкнул, зарываясь пальцами в отросшие на загривке волосы. Он любил собирать их в низкий хвост, завязывая чёрной лентой, которую подарил ему на пятнадцатилетие Дазай. – На сегодня свободен, Акутагава. Доброй ночи. Демон скептически изогнул бровь, но предпочёл промолчать. Ещё раз поклонившись, он пожелал господину доброй ночи и вышел, закрыв за собой дверь. – Он будет моим, – тихо произнёс он. – Ну да, конечно, – облокотившийся на стену Жнец усмехнулся, скрестив руки на груди. Белый плащ, белые брюки, белый пиджак. И лишь чёрная рубашка выдавала истинный цвет его души. – Мне стоит лишь коснуться его, и душа Чуи тебе не достанется. – Размечтался, Дазай, – Акутагава смерил его высокомерным взглядом и, встряхнув головой, отправился в свою комнату, чтобы в ночной тишине мысленно убивать его самыми ужасными способами. Он знал, что Жнецу ничего не стоит опорочить молодого Накахару, но одному Дазаю известно, когда его выдержка лопнет.