"t - teen romance".

дазай не помнит, в какой момент оказался в незнакомой комнате. голова трещит по швам, будто одновременно сотни мерзких воронов открывают свои отвратительные клювы в громком карканье. желание выблевать внутренности мешается с желанием провалиться обратное в небытие сна. в незамысловатом соревновании побеждает желудок. дазаю даже немного жаль некогда светлый мягкий ковёр, но сейчас при виде него живот лишь скручивает новый рвотный позыв. юноша уверен, что его рожа бледно-зелёного, может слегка синего цвета. ужасное чувство. осаму очень смутно помнит вчерашний вечер. он поссорился с родителями, расстался с очередной девушкой, если так можно назвать ещё одну дуру, посчитавшую, что они в отношениях. как её звали хоть?.. пусть будет «той самой, которой я врезал на прощание». не тот поступок, которым стоит хоть немного гордиться, но юноше не принципиально. так, дальше. он пошёл к другу. который торчок. затем в памяти лишь отрывки. шприц, жгут туго перетягивает руку, смех, звон в ушах. они куда-то идут. там есть люди. слишком много людей для одной компании, значит тусовка одного из местных богачей. дазай переступает через какого-то парня с передозом, откинувшегося на полу. возможно, реально откинувшегося. громкие биты, заливающие слуховой проход сильной звенящей болью, вспышки прожекторов и светомузыки, снова смех и какая-то красивая (по ощупью задницы) дама, вертящая рядом соблазнительными бёдрами. осаму весело, он утягивает неизвестную в поцелуй, больше похожий на попытку двух каннибалов сожрать друг друга. они оба были под сильной дозой, оба распалённые и крайне тактильные. дазай помнит, как вбивался в хрупкое дрожащее тело, игнорируя просьбы быть осторожнее и медленней. кажется, брюнет порвал новую знакомую тогда. ему, впринципе, плевать, но секс был хорош. осаму соскребает себя с горизонтальной поверхности заманчиво-мягкой кровати, тихо матерясь, пока темнона в глазах не отступает. окидывает взглядом комнату, с удивлением замечая макушку той самой девушки, выглядывающую из-под одеяла. он выбрал очередную рыжую из толпы. это становится просто смешно. сердце на пару мгновений простреливает болью и быстрым бегом, вздох даётся рвано и тяжело. гребаная тахикардия. спуститься на первый этаж кажется непосильной задачей, и юноша позволяет себе отпустить контроль над телом, незамедлительно кубарем улетая вниз. рёбра ноют тупой болью от столкновения с лестницей, зато дазай уже на нужном этаже, значит не важно, как туда добрался. на этот раз он даже успевает добраться до унитаза перед тем, как его снова выворачивает последним, что оставалось в желудке. оставаться в доме больше нет смысла, еды тут не найдёшь, а телефон осаму предусмотрительно не брал. он в наглую пиздит у кого-то из спящих тел первый попавшийся, довольно смотря на новенький айфон и набирая с четвёртого раза верный пароль (что за тупые и однотипные люди), заказывает такси на выученный адрес. в ожидании машины из пачки (опять хрен знает чьей) исчезают две последние сигареты, а сам дазай чувствует себя посвежевшим и вполне готовым к труду и обороне. он закидывает в рот целую пачку мятной жвачки, коротко бьёт себя по щекам и запрыгивает на пассажирское сидение, сразу всучивая водителю пару мятых банкнот, на что тот желает приятной поездки и молчит до конца дороги. юноша вваливается в квартиру достаточно тихо, бросает взгляд на часы, и, понимая, что ещё не время рушить чужой сон, бесшумно проскальзывает в ванную. тёплые струи воды смывают с покалеченного тела следы бурного отдыха, голова продолжает неприятно гудеть, но уже значительно терпимее, чем спросонья. осаму принимает тяжелое решение при выборе шампуня, потому что вроде и соседа побесить хочется, а вроде он за это огребёт так, что не встанет уже никогда. решая не заканчивать жизнь столь неприятным способом, дазай берёт в руки флакон с ароматом хвои и шоколада, на который и ведутся большинство женщин. глупость, но факт. чужой «морской бриз» остаётся нетронутым. волосы плохо поддаются, превращаются в калтуны, и после ещё парочки выдранных клоков осаму всерьёз задумывается побриться налысо. пена попадает в глаза, и юноше резко становится поебать на то, что он может кого-то разбудить. маты льются из его рта и увеличиваются в громкости всё больше с каждой секундой. худо-бедно справившись с остатками шампуня и каким-то чудом ещё правильно воспользовавшись гелем для душа, дазай покидает комнату пыток. прямо в дверном проёме он сталкивается с ароматом тостов и яичницы, а зная, как готовит его драгоценный сосед по жилплощади, желудок начинает призывать своим пением всех китов планеты. кривоватой походкой добравшись до кухни, осаму лицезреет весьма приятную глазу картину. гладкое подтянутое тело в одних свободных пижамных штанах, держащихся на выпирающих тазобедренных костях разве что с божьей помощью, неспешными ленивыми движениями колдует над плитой. во рту скапливается слюна из-за шкварчащей на сковородке глязуньи и не менее аппетитной фигуры. младший тихо подкрадывается к юноше со спины, бегло проходясь взглядом по чёрному дракону, набитому от шеи до конца лопаток извивающейся линией, и хочет уже расположить ладони на тонкой талии, но неожиданно обнаруживает агрессивно направленную ему точно между глаз деревянную лопатку, замирая в полуметре от чужого тела. — зубы чистил? тихое отчаянное «блять» оглашает кухню. опять забыл. дазай готов выть волком от досады, такую охоту ему испортили. старший недовольно цыкает и, не разворачиваясь, от души заряжает всё той же лопаткой по чужой роже. на щеке в край ахуевшего парня остаются мелкие ошмётки прожаренного яичного желтка. — вали отсюда, умойся заодно. и как ни в чём не бывало продолжает колдовать над завтраком, одним отточенным движением руки распределяя щепотку соли по глазунье. дазай отмирает, в полсилы бьёт соседа по заднице, и быстро улепётывает обратно в ванную под отборный мат, успевая чудом увернуться от многострадальной лопатки, которую в него запустили. спасительная дверь ванной оказывается заперта с другой стороны. дазай на секунду приходит в паническое отчаяние, а потом понимает, что за ним не гонятся, и облегчённо выдыхает. пиздиться с бешенной рыжей бестией с утра пораньше не хочется. за дверью слышится шум воды и чьё-то тихое мырлыкание. осаму лишь усмехается, без особого труда взламывая дверь и заваливаясь внутрь. слегка зависает в очередном ступоре, когда видит не только привычные две щётки в стаканчике — свою чёрную и красную соседа — но и неожиданно появившуюся синюю. встряхивает головой, приходя в себя, и достаточно громко произносит, пугая парня за шторкой: — доброе утро, рюноске. мятный привкус пасты приятно оседает на языке и холодит дёсны. — блять, дазай! шум наебнувшегося от неожиданности тела с очередным потоком многоэтажного мата заставляет губы старшего растянуться в довольной усмешке. осаму сплёвывает пену, быстро полоская рот, и спешно ретируется в сторону горячего завтрака. так и не одевшийся парень снимает готовую еду с плиты, раскидывая её по тарелкам, слава богу только двум, хотя дазай уже не уверен, что вторая для него. — ты что с аку сделал, скумбрия? — вопрошает рыжий. — поздоровался, — старательно игнорирует чужое обращение к первокурснику, нагло занимающего их ванну. — покорми меня, чу-уя. накахаре хочется ещё раз врезать лопаткой по наглому ебалу. просил же не растягивать так его имя, ну что за нахуй. вместо заслуженных пиздюлей дазай получает крайне незаслуженный и вкусный завтрак, на который набрасывается чуть раньше, чем тарелка касается стола. — чтоб ты подавился, — сладко щебечет чуя. — иди нафуй, — прилетает неразборчиво в ответ. — не говори с набитым ртом, уёбок. — боишься, что могу откинуться от твоей стряпни, и тебя посадят? — скорее что придётся тащить твою тушу на свалку. и не смей называть то, что я готовлю стряпнёй, ты только благодаря этому жив. — да конечно, я чуть не умер от остроты в прошлый раз, хуйня ты, а не повар. пока словесная перебранка не перешла в жестокое пиздилово, по всем канонам и законам жанра появляется спаситель, посланный свыше. ну, это если можно назвать акутагаву в одних шортах и футболкой в руке иисусом. чуя подскакивает со стула, на секунду скрываясь в глубине кухни, и появляется с бумажным пакетом в руках, всучая его рюноске. тот коротко благодарит и наклоняется, чтобы поцеловать рыжего на прощание, но накахара резко поворачивает голову, и чужие губы мажут только по щеке. у дазая пропадает весь аппетит, в глотке свербит кровь, которую просто необходимо выкашлять прямо сейчас, но он продолжает упорно мучать вилкой несчастную глазунью, похожую уже на жертву расчленения. кашель всё же прорезается, но глушится в сгибе локтя и списывается на то, что осаму просто подавился. и никакого блядского туберкулёза у него нет, когда на этих двоих смотрит. но чуя видит, буквально каждой клеточкой тела чувствует чужое недовольство, а мысль о том, что это может быть ревность, заставляет чувствовать мгновенное ускорение пульса и затруднённое дыхание. тахикардия, не иначе, чтоб ей четверным акселем в пропасть наебнуться. акутагава покидает скромную двухкомнатную обитель, оставляя юношей наедине. жизнь не кончена, мир не сошёл с ума, планета всё ещё на орбите, дазай с чуей продолжают сраться и спорить за завтраком, параллельно делясь последними новостями. начинают с возмущения о хозяйке квартиры, заёбывающей постоянным напоминанием о кварплате и жкх, продолжают хвастовством чуи новыми шмотками, которые как-бы из секонда, но выглядят так, словно реально от гуччи, заканчивают дазаевскими походами по барам и вечеринкам. — и кто на этот раз? номерок взял? — нарочито безэмоционально интересуется старший. — да не помню уже, я её просто трахнул, — отмахивается беззаботно, отпивая недавно заваренный кофе. у чуи лёгкие заполняются кровью, в горле неприятно свербит, появляется желание разбить чьё-то лицо, да по асфальту ровным слоем растереть. туберкулез без лечения плохо влияет на здоровье. — бесишь этим, — не сдерживается, в слова проскальзывает агрессия. — чем? — недоумевает искренне. — шлюхами своими драными. — а не прихуел ли ты с такими предъявами? не ты тут случаем с акутагавой ежедневно ебёшься? — дазай даже не осознаёт, как заводится с пол-оборота. — хоть спида не подхвачу. и хули ты вообще на него возникаешь? — он прописался тут или что? чё все вещи сразу не перевезёт? — воспоминания о ни в чём не повинной синей щётке ярко вспыхивают в мозгу, принося новую волну злости. — а тебя ебёт чтоли? дома не появляешься вообще! парни подскакивают на ноги почти синхронно, впиваясь друг в друга бешеными взглядами. на них страшно даже смотреть, не то что приближаться, кажется, ещё секунда, и от тел повалит пар. — я хотя бы не ебусь на обеденном столе, где потом ем! — да, конечно, ты же трахаешь каждого встречного на любой вписке, даже до комнаты дойти не успеваешь, схуяли дома-то появляться вообще, тебе и там ахуенно! — всяко лучше, чем с подобной истеричкой! тебя мало трахают что-ли, хули бесишься на ровном месте? — пиздуй нахуй, сын сучьей манды! — у чуи истекает терпение и он душевно впечатывает кулак в чужое лицо. дазай ахуевше отшатывается, но уже через секунду старшему под рёбра прилетает ответный удар. накахара сгибается от недостатка кислорода, но успевает увернуться от второго замаха и задеть соперника коленом, из-за чего осаму крайне неловко пиздохается на пятую точку. подскакивает на ноги в то же мгновение, со всей силы впечатывая чужое тело в стену спиной, держа за грудки. они одновременно заносят руки для нового удара, но так и застывают каменными изваяниями, смотря друг другу в глаза. осознание приходит неожиданно быстро. симптомы у них до смешного одинаковые, начиная от дико бъющегося сердца и заканчивая кровью в горле. а ещё чертовски сильное желание трахаться на постоянной основе, только выбирали не тех, с кем надо было. первым срывается дазай, и то только потому, что чуя не особо может двигаться в таком положении. они буквально вгрызаются поцелуем в губы друг друга, желая наконец полноценно урвать себе часть чужого тепла и тела. больно сталкиваются зубами, двигаясь слишком резко от не остывшей ещё злости, переплетаются языками, прокусывают до крови то ли свои губы, то ли чужие, и просто горят от дикости желания внутри. осаму подхватывает юношу на руки, чувствуя, как тот цепляется за него, и не без труда дотаскивает драгоценную ношу до кровати. они рвут одежду, мнут до ужасного состояния новые простыни, кусают и царапают тела до крови, синяков и ноющей боли. в каждом движении сквозит глухое отчаяние, огонь собственничества и желание то ли убить, то ли разорвать на куски и зарыться в них по уши, только бы быть ближе, только бы стало легче. юноши стараются за один раз восполнить года острого недостатка друг друга, пачкают белое постельное бельё кровью, а потом и слезами, несут ежесекундно дикий бессмысленный бред, целуются до онемения губ и трахаются до звёзд перед глазами. оргазм не похож на освобождение или сошедшее напряжение, они заканчивают иглами в сердце, вывернутым запястьем чуи, когда слишком сильно стягивали руки старшего за спиной, и десятками кровавых полос на спине и груди. тяжёлое дыхание слабым эхом отражается от стен стальни. парни лежат, смотря в потолок и положив огромный болт на физическую боль, раздирающую кожу. чуя подаёт голос первым, звуча чуть хрипло из-за сорванных голосовых связок и потирая глаза от слёз: — дома теперь сидишь, уёбок. — только чтобы тут ни одного акутагавы не было, — вяло, но весьма серьёзно парирует дазай. чуть болезненный смех вылетает из окровавленных лёгких. накахара поднимается на локтях, дотягиваясь до чужих губ и впервые целуя мягко и нежно, а не с целью сделать как можно больнее в отместку за старые раны. длинные пальцы вплетаются в рыжие волосы, прижимая ближе к себе. мужчинам в первый раз тепло в присутствии друг друга. обострение синдрома ттт сходит на нет. где-то за стенкой у соседей играет «teen romance», эхом отражаясь в юношеском мозгу. может, и на их историю выпадет что-то получше, чем отчаянное безответное желание быть ближе.