Место Чайльда

      Гонимый ветром и виной, старый отшельник скитался по провинциям, кружился сорванным листом по сивым, серым приютам для мелких, тусклых, полевых цветков; летел от жарких песчаных замков — тех, что вот-вот смоет волна из чистой лазури и самодурства — до утопших в зелени разорённых деревень, в дурманах и топях (всё было захвачено зелёным оползнем, задушено лианами — и сторожка, и разбитое корыто, и детская игрушка). До свободы путь лежал через долину моры, контрактов и лживых архонтов — и встали те пиками, преграждая дорогу вперёд, к необузданному, незнакомому; и вошли пики намертво в старое сердце — ни вздохнуть, ни упасть в землю к предкам, ни свернуть на тропинку к дому.       Аякс очнулся в горячем поту, всё тело билось в лихорадке, плечи осунулись под гранитной тяжестью шубы. Ноги не удержали, он больно упал на колени и тут же поднёс ладони к лицу, замирая в молитвенной позе. Серый камень плыл в слезах от колющего мороза и стекал по щекам; голова пьяно кружилась в преддверии голодного обморока, как у какой-то девицы, затянутой в корсет, и он хотел дать себе по лицу, согнать с себя колотившую слабость.       Глухо отзвенел колокол — полночь. От пустого гроба разило сладкой щёлочью, формалином и приторными сахарками. Аякса замутило на третьем бахе.       Он покачнулся и привстал, придерживаясь за обжигающий край покрышки. Она утопала в сухоцветах: преимущественно серые, пыльные кляксы, прошлое безумие красок и жизни. Выжили только зарытые в книжные страницы — и те не встретят утра, останутся здесь гнить вместе с воздухом, пустотой и наигранной скорбью.       Светло-розовые — от Дамслетт. Как рябиновая ветвь, маленькая, скромная — сиротилась на самом краю, близ головы. У колонны, подпирающей расписной в облаках свод, охапка коричневых веток с синим мазком — Аякс мог лишь гадать, что это и от кого, но в плавающем среди других обломков воспоминании он видел этот букет на собрании, в чугунной вазе позади Капитано.       «Цирк» — выдохнул он, опускаясь к полу. Лбом — к гробу.       Сам он пришёл без всего. Последним.       В тишине погрязли мысли — тяжёлые, всё об одном, таком далёком и чуждом. В ночи застыла вьюга, что сбивала капюшон и душила шарфом, когда он брёл сюда по снегу, оставляя длинный грузный след. Тело стало ломить и всё, кроме гроба (без трупа, без Синьоры, для кого?) было там, за камнем склепа, в метели, в живых цветах и лунном свете, в крови от хорошей драки, в военном камзоле; и невыносимо тянуло спелыми яблоками, налитыми соком, как в детстве; и мамой, и пирогом, и еловой гущей. Всё — там, за невидимой линией горизонта, за которой он был юнцом, а пересёк её уже стариком. С простудой от слабого ветерка. С ноющими костями.       Аякс усмехнулся и ударил по покрышке. От костяшек до локтей пронеслась сладостная молния боли. Перед глазами зарделась вспышка агонии.       Позади — стук по плитам. И слабый смешок.       — Оскверняешь могилу?       Аякс и не дёрнулся. Рука сползла на колено и, неохотно приоткрыв глаза, он уронил слезу; разодранную кожу защипало.       Панталоне мерно простучал тростью, останавливаясь позади. Аякс не успел задержать дыхания, как край его шубы пощекотал открывшуюся щиколотку, а вороная трость ударила по хребту. Он выгнулся, сдавил крик, а тело повело в сторону. Панталоне поднялся на ступень к нему и, что-то бросив, — Аякс не разобрал, рёбра сцепило колючей цепью — ударил сапогом под дых.       Измученный дорогой, голодом… Жалкие оправдания, одно только: он лежит навзничь, а соперник — возвышается над ним, перекрывая свет и воздух.       — Что ты творишь?.. — хотел со злостью выплюнуть его имя, но получилось надсадно, со скрипом.       — Ренегат, — понизив голос, сказал Панталоне. — Дашь мне слово или будешь дальше тут солитёром корчиться?       Аякс втянул сквозь зубы воздух, закашлялся и кое-как поднялся, но не удержавшись, упал снова. В груди не осталось живого места — рвало одно лишь желание: завыть и полоснуть наотмашь. Выбить глаза. Рассечь от лба до шеи.       Панталоне опёрся о трость — весь исполненный мнимого равнодушия. Он стоял над ним, на плите, а Аякс — блять, Аякс даже не стоял.       — Я не ренегат, — только и удалось ему прошипеть, и тут же отчаянно захватать ртом воздух.       С губ слизал вкус металла. В склепе душно им двоим. А всего нещадно било и трясло.       — Да? — с плохой наигранностью удивился Панталоне. — Да уж, я, вероятно, ошибся. Ренегат у нас только Скарамучча — всего-то присвоивший себе гнозис. А выскочка-самодур, разбатрачивший за каких-то пару месяцев четверть казны, которую я наполняю и за которую я лью кровь, у нас верный сын.       — Я предан Царице, а не тебе.       — Ей с такими предвестниками и враги не нужны, — холодно проговорил Панталоне и стукнул тростью. Зазвучало пастырским словом, таким, какое Аякс всегда пропускал в детстве — на вересковых пустошах, в подвале дома, в ивовых ветвях — главное, подальше от храма. — Ты был с ней на чужбине. Ты был единственным, кто мог помочь.       Аякс поднял голову. Вся фигура Панталоне плыла чёрным, всепоглощающим пятном на светло-жёлтом ареоле свеч. Разбить до мяса. Стянуть скальпом.       — Но вместо этого предпочёл шляться по всему Тейвату с белобрысым любовником. Я правильно тебя понимаю, предвестник?       Не без стона, он, качаясь, поднялся. Моргнул — и пятно расплылось, потеряв ясный контур. Рука уже опустилась на ножны, успокаивающе сжимая рукоять.       — Как мы зашевелились! — Панталоне хохотнул. — Попробуй встать на ноги, Тарталья, так будет проще. Осторожно, смотри не упади.       — Закрой рот!       Аякс метнулся, вырывая клинок. Панталоне выбил его слабым мановением трости, заодно треснув по челюсти. На плиты брызнула кровь. Аякс не упал, оставшись на одном колене и прижав руку к лицу.       Панталоне ужаснулся:       — Ох, извини! Я правда сейчас не хотел. У тебя было что-то подобное в Золотой палате? — он кончиком трости толкнул его в подбородок. Аякс убрал дрожащую руку. — Хотел чуть припугнуть и трахнуть, но перебрал и выбил челюсть?       Откашляв кровь, Аякс метнул безумный, прорезающий воздух, острый, недоумённый взгляд. Панталоне усмехнулся, прикрыв край губ.       — Ничего ты мне не выбил, — растерев по лицу кровь, Аякс почти прямо сел на колени.       Трость Панталоне поддела подбородок, выдёргивая взгляд исподлобья. Он вальяжно сел на покрышку, уводя кончик на себя, и инертно Аякс протянул за ним шею. На плечах Богача лежала та же чёрная шуба в соболином меху, на груди — потухший в полутьме сапфировый аксельбант, сверкающий ленивыми разрядами в ответ только самым сильным колебаниям огоньков. Аякс дышал часто — свечи тряслись в такт выдохам — и заряженный сапфир мерцал горным фонарём, зловеще раскачиваясь в грозовой пучине чёрной одежды, сумерек, тусклых огней.       — Отрадно слышать, — спустя долгое время сказал Панталоне — так, что Аякс сначала и не понял к чему.       Выправившись из рукава, рука в кожаной чёрной перчатке перехватила трость и легко очертила перемазанную в крови челюсть, забралась за ухо вихляющей, мозглой змеёй (Аякс непроизвольно дёрнулся за ней, с неприязнью морщась) и заползла на затылок. Панталоне резко придвинулся и, схватив трость с другого конца, потянул на себя Аякса.       Не теряя равновесия, он упёрся руками в его колени, поздно поняв своё положение. Прижатый тростью, что железным прутом упиралась в затылок, он с отчаянно ноющей, терзающей, набегающей волнами с головы болью, почти упирается лицом ему в пах.       Аякс ощутил тянущее оцепенение.       — Тебе она ещё понадобится.       — Откусить твой член? — подняв голову, он зло кашлянул кровью, марая парадную форму предвестника — его чистые, выглаженные штаны со стрелками.       Панталоне криво улыбнулся. Аякс впервые видел его таким. На спокойном, всегда отчуждённом лице, впервые появился след присутствия — видно, от минувшей неподдельной вспышки гнева и очевидного желания, собравшегося глубоко в расширившихся зрачках. Желания трахнуть его в рот.       — И я ещё ренегат? — Аякс не сдержался и отвёл взгляд. — Это ты сейчас оскверняешь могилу.       — Пожалуйста, расстегни мне брюки, Тарталья.       Он возмущённо поднял глаза. Нет, это было невыносимо смотреть со столь унизительной позиции, в которой он его держал и из-за которой сам не мог стянуть с себя одежду.       — Может, ещё отсосать тебе? — огрызнулся Аякс и тут же остепенился.       Панталоне в голос рассмеялся — у него был неожиданно высокий, молодой смех. Выбитый из льда. Не вяжущийся с телом и местом.       Он опустил трость и Аякс поднял затёкшую шею. Панталоне спешил и заметив его движения, рвано расстегнул последние пуговицы, стянул белье. Схватив за подбородок, притянул Аякса почти вплотную к стоящему члену.       — Не заставляй меня закрывать тебе нос, — низко проговорил Панталоне, давая секунду раздумий.       В этой секунде не было ничего — ни сухоцветов, ни колокола, ни Синьоры, ни яблок. Аякс выдохнул без надежды, взял в саднящую руку сочащийся, тёплый член, прикрыл глаза и наклонился. Тот дёрнулся и коснулся щеки, оставляя влажный след.       — Ты когда ешь тоже не смотришь куда ложку суешь? — послышалось ехидное, но довольное.       Как из-под толщи льда. Плевать.       Аякс слизал с головки предсемя и, придвинувшись, повис на раскрытых коленях. Одной рукой утёр щёку, другой схватился за основание, медленно проводя рукой вверх и вниз, растирая и прислушиваясь к тихим вздохам. Обхватив губами, он задержался, чувствуя как к горлу подступает ком.       Панталоне закинул ногу ему на спину, стукнув, как шпорами, сапогом. Аякс вынужденно насадился на член глубже.       — Давай быстрее. Я не хочу тут торчать с тобой целую ночь.       Аякс с трудом вырвался, рвано задышав, и за неимением места уткнувшись в бедро. К уголкам подобрались слёзы — от мороза, только от него — а по щекам размазалась слюна с подсохшей кровью.       Он сглотнул, поборов позыв, и хотел снова закрыть глаза — как бывает в минуты слабости, когда битва на исходе и уже невозможно смотреть на смерть — но думал, что в таком состоянии снова промажет и всосёт не член, а может быть, яйцо.       Услышав придирчивое фырканье Панталоне, Аякс молча вобрал его в рот, заглотив настолько, насколько мог. Казалось, что он упирается в самое горло и всё донельзя заполнено солоноватым вкусом. На затылок опустилась ладонь, прижимая ещё ниже. Аякс, хоть и с открытым носом, чуть не задохнулся, издавая соответствующие, полубулькающие звуки.       Панталоне протяжно застонал, теряясь и ослабевая хватку. Аякс вынул член, отплёвывая слюну. В глазах потемнело, как от глухого удара, разрывая мир на лоскуты: там были и детские слёзы утраты, и юношеское унижение, боль, отчаяние, и трепетавшая в сердце надежда, и что-то, терпким забродившим вкусом напоминающее любовь. Но — снова он. Снова юность. И эта выскользнувшая в прорубь золотая рыбка, проглотившая желание мальчишки стать лучше. Сильнее. Заставить его побыть им.       — Что, невкусно? — с некоторым уколом спросил Панталоне, вновь подтягивая его на себя. Даже если и нет — ему всё по боку.       — Много, — лаконично ответил Аякс, отдышавшись и подняв голову.       — Ты прав, голодного нельзя угощать всем и сразу, — усмехнулся Панталоне, распрямляя плечи и смахивая с его подбородка нить слюны.       Он задержался пальцами, почти нежно оглаживая, давая мутному взгляду что-то поискать в его лице. Аякс боялся, что запомнит этот взгляд и будет искатьвидеть его всякий раз во Дворце, и сам вернулся к прерванному.       Вцепился руками в бёдра, вкладывая в эту хватку всё, на что не хватало языка и силы; облизывал, наклоняясь головой, подбираясь удобнее и позволяя толкаться в рот. Опускаясь, он норовил вобрать в себя глубже, но давился и захлёбывался, а Панталоне будто ждал этих моментов, чтобы надавить, прижать и слушать тупое мычание, зарабатывать на ногах синяки от впившихся пальцев, показывать всем видом, что вот — место Чайльда. Между его ног. У пустого гроба.       Каждую ночь ждёт, раскрывшись.       Когда его нога содрогнулась, съехав со спины, а ладонь сжала волосы, натягивая на член, Аякс хотел извернуться и ловким движением ударить в самый момент, но не получилось — Панталоне зажал его намертво, прижимая к себе двумя руками и заканчивая в рот.       Он сбивчиво дышал, а на губах Аякса проступило семя. Только ослабевшие руки выпустили его голову, как он тут же зло сплюнул на плиту, попав на сапоги.       Панталоне погладил его по макушке, пока Аякс поднимался; тот отбросил его руку и отшатнулся.       Он сидел всё также величественно и расслабленно, как на троне, даже не удосужившись застегнуться или оглядеть своего ублажителя. Аякс поднялся взглядом к гробу — сердце стучало так быстро, будто он в последний момент вырвался из чудовищных лап — и радость, приступ безудержного счастья навалил так, что он не сдержал улыбки. Смех подобрался к горлу, как ещё один рвотный позыв, и он сжался пополам, давая тому волю. Серый холодный мрамор не давил, нет, он дарил — что? Он не знал, но знал, что что-то хорошее. Надежду?       Панталоне поднялся, оправляя одежду, застёгивая шубу. Он ничего не сказал, только осторожно обошёл Аякса, покосившись как на прокаженного.       И далеко прозвучало глухое:       — Не забывай — всё можно продать и купить, даже смерть. А я никогда не упускаю выгодных сделок.       — Знаешь, кто ещё любил сделки? — хохотнул Аякс и тотчас закатился новой волной смеха — отчаянного до безудержной радости, растекающегося по миру света, тошнотной истерии.       Хлопнула дверь. Пустослов. Главное — оно! Место, утопшее в цветах. Внутри всё трепыхалось, ликовало и переворачивалось вверх тормашками. Двери — нараспашку, темнота клубилась под полой, злая вьюга застелила след (как он шёл?), свечи — его последний свет — потухли от проскользнувшего ветра, до ломоты в костях, но гроб!..       Гроб пуст! Гроб пуст!       А значит он пока победил.