let me bleed

      — Это пройдёт, — невозмутимо говорит Дазай, а после медленно, словно в замедленной съёмке поворачивает голову к Чуе. Смотрит, пристально так, возможно, даже с интересом.       Чуя мнётся. Мечется между тем, чтобы вмазать, а после вести себя так, будто оно так и было и он тут не причем. И между тем чтобы ляпнуть, что вылетевшее само собою откровение ему и вовсе показалось. Ветер здесь довольно сильный, знаете.        Врать — не самый надёжный вариант. Тем более Дазаю, который смотрит так, будто знает Чую больше, чем кто-либо ещё. Читает все эмоции с лица, будто они — его второй родной язык. Дазай, моментами, конечно, выглядит довольно легкомысленно, но сказать, что приземлённо язык не повернётся ни у кого. Тем более у Чуи, который, бывает, минутами ждёт, пока его глаза начнут двигаться, а не пялить в одну точку. Для него, эти самые минуты — часы, не иначе.       — Надеюсь.       Дазай покуривает с его сигареты, тяжело выдыхает вонючий дым и поднимает голову к небу. Закат сделал бы картину более романтичной, но небо каким было, таким и остаётся — пасмурным, с тяжёлыми и темными тучами. Чуя, закрыв глаза густой челкой, втихомолку рассматривает притихшего Дазая. Скользит взглядом по немного дрожащей костлявой руке, в которой тот держит сигарету, безразличному лицу, треплющим ветром волосам. И Чуя уверен, что тот замечает, но намеренно молчит. Потому что знает. И сегодня в этом убедился.       Былой, пусть и совсем маленький, но интерес потух в черных глазах, оставив лишь долю насмешливости. Боги, Дазай, скажи, что Чуе просто кажется, и они вовсе не смеются. Скажешь ведь?       Пройдёт неделя, и они снова встретятся здесь. В этом вонючем кабаке, где даже вздохнуть тяжело от духоты и обилия противных запахов. В богом забытом месте, где полы моют, от силы, раз в пять дней, а алкаши, провонявшие насквозь перегаром, громко спорят и играют в карты. Самое то для двух студентов, пытающихся сбежать от всех, в том числе и от самих себя. Дазай, как всегда, будет задаваться вопросами о вечном, чём-то возвышенном, совсем непонятном, будто бы даже не спрашивая, а разговаривая с самим собой. Сколько бы Чуя не старался понять его пьяный бред — бесполезно. Монотонная речь и размеренная жестикуляция — поток бесконечных шорохов и звуков сломанного телевизора.       Сейчас Чуе ужасно сильно хотелось невесомо коснуться своим плечом плеча Дазая, как бы невзначай спросить, не нужна ли ещё сигарета. Тот говорил, в шутку конечно, что курить — вредно, но Чуя подозревает, что к сигаретам он равнодушен так же, как и к своему прошлому, будущему, настоящему, ко всему.       Хотелось, но застал только небрежно брошенный на асфальт ещё дымящийся окурок и шум отдаляющихся шагов.

***

      В переулке темно, хоть глаз выколи, дождь негромко стучит по асфальту, кошки в мусорных контейнерах истошно мяукают. Прям под стать обстановке. И единственное, что Чуя может извлечь из вот этого всего, так это то, что кирпичная стена, когда о нее упираются больной спиной похожа на бугры ебучих верблюдов. Пока или мере сейчас.        Потому что к этой самой стене его прижимает никто иной как Дазай Осаму. Да-да, тот самый Дазай, который может рассуждать буквально о всем и ни о чём одновременно, но рассказать или хоть как-то показать то, что именно он думает о них — нет уж, увольте. Всё что тот может выдавить из себя на попытки Чуи хоть как-то и что-то разъяснить — «это пройдёт». Чуя бы и рад, если бы всё действительно «прошло» так же быстро, как и «пришло».       Это не первый раз. Только почему-то именно сегодня, Дазай целует Чую. Не наоборот.       Да, и вправду целует. Мнёт его плечи и активно вылизывает рот даже несмотря на молчанку со стороны партнёра. Потому что тот, что очевидно, думает. Медленно, без каких-либо успехов, в виде особо преуспевших среди других мыслей, но думает. И Дазай это видит, но почему-то ничего с этим не делает. Просто целует.       Внезапно прокушенный до крови язык вырывает из туманных мыслей.       — Ты это специально, что-ли? — Чуя шепелявит, сплёвывая кровавую слюну. Онемевший от долгого вылизывания язык совсем не слушается.       В кромешной темноте почти не видно чужого лица, но Чуя уверен, что тот улыбается. Только отошёл почему-то на метра три и сложил руки в карманы.       И да, это тот самый момент, когда многие просто напросто сливаются, проходили уже, но Дазай — не мнущаяся школьница тире девственница, а парень, почти мужик. Тем более, повторяемся: это не первый раз. Поэтому Чуя оставляет свои тяжкие думы с непривычки и просто делает всё так, как делает всегда. То есть берет инициативу на себя. Потому что видно, что Дазай в чем-то сомневается, иначе зачем ему отходить? Чтобы позволить сплевать кровь, хорошенько оскорбить и дать подзатыльника? Нет, ну бред же. Тому наплевать и на прокушенный язык, и на орущих кошек, на всех. Просто этот долгий и односторонний поцелуй слишком тяжело ему дался, а отсутствие ответа только покоробило его эго. Бедненький, аж пожалеть хочется, что Чуя, собственно, и делает.       — Пожалуйста, не думай.       Чуя обнажен. Дазай тоже. Только жаль, что не изнутри. Кожа Чуи бледна и чиста. Кожа Дазая усыпана засосами и укусами всевозможных форм и размеров. Шея, бедра, руки, даже на подбородке один синеет. Но тот молчит. Смотрит пустым, ничего не выражающим взглядом в темный потолок и молчит. Где же твоя словоохотливость, когда так нужна?       Это не первый раз. Только почему-то именно сегодня, Чуе хочется по-другому. Не так, как всегда.       Хочется горячо шептать на ухо пьяный романтичный бред, но тут то и проблема — оба трезвы. А вот это уже действительно в первый раз.       Сколько бы алкоголя Дазай в себя не влил, на протяжении всего процесса он молчит. Нет ни вздохов, ни стонов, ни чего-то отдалённо на них похожего. У него даже не встаёт. Может, трахаться в задницу — это просто напросто не его? Не торкает, да? Так почему же ты, блядь, молчишь и не выражаешь своё злоебучее недовольство? Свой комфорт уже не превыше всего? Чуя не понимает. Настолько, что хочется смачно ударить, и вместо интима (если его таковым можно назвать), начать выяснять отношения и бить посуду.       Мысли слишком уж разнятся с действиями. Вместо удара, рука тянется убрать лезущие в глаза темные волосы, а губы, которые нервно облизали уже раз так сто, тянутся к обветренным губам Дазая. Снова. И тот отвечает.       Это не первый раз, но почему-то именно сегодня, все так же, как и всегда.       Очередной заход. Чуя боится, но не знает чего. Для чего это Дазаю? Для того чтобы пялить стеклянными глазами в потолок, а потом ворчать из-за боли в теле? Хочется позорно расплакаться и убежать. Только куда?       — Чуя.       Позвав его по имени, Дазай ничуть не изменился в лице, даже не пошевелился. Все так же лежит под ним, распластавшись на кровати звёздочкой. Все так же смотрит в потолок.       — Что? — чуть приподнявшись с его груди, спрашивает Чуя. Под глухой стук сердца так и хочется заснуть. Что сейчас и сделал бы.       Снова звенящее в ушах молчание. Сквозь неё слышно шумных соседей. И сверху, и сбоку, и снизу. Все шумят. Везде кипит жизнь. Так и приложись ухом к полу и слушай: как у кого дела, кто сегодня сходил выбросить мусор, у кого умерла собака, кто с кем переспал. И так по кругу.       — Прости.       Простить за что? За «это пройдёт» или, может, за почти откусанный язык? Чуя опять не понимает.       — Ты и вправду хороший.       Как же хочется горько вздохнуть. Закурить, в конце-концов. Если сейчас начнется словесный понос, где фигурирует фраза «мне тебя жаль», Чуя за себя не ручается.       — Знаешь, когда я говорю на какие-то свои заумные темы, у тебя такое глупое выражение лица, — Дазай смеётся. Не то чтобы искренне, но он думает, что в нескольких шагах от этого, — Подозреваю, что ты и слов таких не знаешь.       Америку открыл.       — Кстати, так совпало, что мы начали спать именно в то время, когда я начал принимать таблеточки. Так что, если у меня не встаёт или я молчу — слёзно прошу прощения, за Вашу задетую гордость. Время у меня тяжёлое...