жалко, что мы не встретились раньше.

это был самый обычный день. — гребанный выродок! — отец дал мне пощечину. как и другие. — ты ужасен! как у меня мог появиться такой сын?! — теперь ударил по руке. вены вздуются. ничего нового. — мой сын... ты не достоин им быть! — дёрнув меня за плечо вниз, я упал. отец стал пинать меня ногами. все так же, как и вчера. — как ты мог завалить этот тест?! я привык. после воспитательных работ он снова выгнал меня из дома. скейт-площадка — единственное место, где я могу расслабиться, единственное место, которое я считаю своим домом. — выглядишь дерьмово. я поднял голову вверх. вместо бескрайнего синего неба и мириад звёзд на нем я увидел парня с наигранной дерзкой ухмылкой на губах и немного обеспокоенным взглядом. я увидел самую яркую звездочку, которая светила только для меня одного. я увидел чхве ёнджуна, мою единственную причину жить. с ним я позволил себе то, что никогда не делал долгое время. я смеялся и улыбался. искренне. я в первый раз полюбил и стал любимым. мы каждый день гуляли по яркому вечернему сеулу, дурачились и громко смеялись, а люди смотрели на нас как на идиотов, но нам было наплевать, ведь мы есть друг у друга. мы ходили на ту самую скейт-площадку, где произошло наше знакомство, и он научил меня трюкам, которые никак до этого у меня не получались. с чхве ёнджуном я просто отдавался настоящему моменту, ни о чем не думая. одно из наших любимых мест — набережная. мы бегали босиком по мокрому песку, а после сидели, держась за руки, и любовались: он — ярко-оранжевым солнцем, заходящим за горизонт, и морем, укрывающим наши босые ноги тёплым одеялом, а я — его молочно-медовой кожей, мягким изучающим взглядом, сомкнутыми в тонкую полоску губами и волосами, которые так красиво развивались на тёплом морском ветру. — хён, мы всегда будем вместе? — спросил я, крепче сжимая его руку. — пока ты не захочешь, чтобы я ушёл, бомгю-я, — он повернул голову ко мне, влюблённо глядя, и улыбнулся. я никогда этого не захочу. мой отец часто приводил домой друзей-алкоголиков или шлюх, трахая их в зале или на кухне. в такие дни мы с хёном прокрадывались в мою комнату и смотрели дорамы. сюжет был не важен, пока я провожу время с ним. однажды в фильме началась постельная сцена, и... — малыш бомгю стесняется? — ёнджун тут же начал смеяться, а я покраснел ещё больше. — нет! просто я хочу так же! — тебе девушку найти? я видел одну симпатичную в соседнем подъезде, позвать? — хён, ты засматриваешься на других? — конечно нет, бомгю-я, — ёнджун поцеловал меня. с любовью и трепетом. — мое единственное предназначение — быть с тобой. — хён... давай переспим? — стыдно-то как. — ты точно этого хочешь? — если предлагаю, то, значит, хочу. — хорошо. ёнджун закрыл дверь на замок. он подхватил меня на руки, положил на кровать и снял с нас одежду. сначала хён был нежен и аккуратен. потом он стал грубее. это был мой первый раз. из глаз лились слезы, из груди вырывались хриплые стоны боли. но привыкнув к темпу, я сам начал скакать на члене ёнджуна. перед глазами — звезды и хён, а в моих стонах было только удовольствие. я чувствовал, что подхожу к развязке, и ёнджун тоже. я вскрикнул и кончил себе на живот, а хён, делая последние толчки, кончил в меня. — я люблю тебя, ёнджун-а. — я тебя тоже, бомгю-я. ночь. я сижу на берегу моря и, вдохновившись окружающей эстетикой, пишу стихи. да, вид поистине завораживающий: на темно-синем, почти чёрном небе ни единой звезды, только кровавая луна освещает окружность; море словно холст, расписанный художником, имя которому небо: в чёрной воде расплывалась луна, и волны несли ее к моим ногам. мое внезапное вдохновение подарило мне две работы: про смерть и любовь. совсем одно и то же, да? — бомгю! что ты делаешь? — ёнджун подошёл ко мне со спины и обнял. — ащ! я испугался! — хён уже сидел возле меня, то смотря удивительный пейзаж, то в мой телефон. я взял его за руку. — я стихи пишу, давай прочитаю? — конечно! — хорошо... только не смейся, если тебе не понравится, ладно? я начинаю. прости, что люблю тебя, прости, за влюблённый взгляд, направленный к тебе. ты — мой единственный огонёк в этой кромешной тьме. ты идеален... — теперь вместо тёплой руки хёна, я чувствовал холодный влажный песок. я повернул голову. его нет. — ёнджун... стихи про смерть и любовь. иронично, да? я плакал, лёжа в постели. чхве ёнджуна никогда не существовало. чхве ёнджун — моя галлюцинация. любимая галлюцинация. он мертв в моем мозгу, но не в сердце и памяти. я был счастлив быть с ним. поэтому я буду жить и вспоминать об этом прекрасном времени. пять лет спустя. — я жил в хорошей обеспеченной семье. у меня были любящие родители, уделяющие мне внимание — мечта миллионов. мама работала прокурором, часто приносила мне подарки. папа владел своим рестораном. он готовил просто потрясающую еду! мы жили в мире и согласии. в нашей семье не было конфликтов, в те времена (я был ещё ребёнком) я даже не знал значение этого слова. но все изменилось, когда общественность узнала о преступлениях моей мамы: она подкупала судей и сфабриковывала улики. ее посадили, отец закрыл свой ресторан. он стал часто выпивать, бил меня до потери сознания, приводил домой женщин и трахал их у меня на глазах. тогда мне было десять. вся школа знала, что происходило в моей семье. я стал изгоем. надо мной издевались, учителям было все равно, ведь я «заслужил». когда мне было десять, мне стало не за чем жить. у меня не было смысла жизни. шли годы, синяки и гематомы, пустые бутылки из-под соджу и незнакомые голые женщины с ярким подтёкшим макияжем в нашем зале стали частью моей рутины. в семнадцать лет я серьёзно задумывался о смерти. но в моей жизни появился он — чхве ё-ёнджун?.. кхм... он помог приобрести моему пустому существованию в этом мире смысл! он стал тем, кто делал мои дни ярче. благодаря хёну я стал чаще улыбаться и смеяться. я любил его больше, чем когда-то своих родителей. но ничего не вечно. одной красивой, но ужасной летней ночью, темноту которой разбавляла лишь кровавая луна, он исчез. его тёплая рука испарилась из моей, и теперь вместо неё я сжимал песок. я очнулся лишь тогда, когда холодная морская вода коснулась моих ног. я вернулся домой. отец снова избил меня. уже тогда я хотел умереть, ведь понял, что чхве ёнджуна не существовало. но его «смерть» заставила мне двигаться вперёд. моя посещаемость повысилась, как и оценки, но в топе лучших класса меня, конечно же, не было. после окончания школы я поступил в колледж и поселился в общежитие, в котором я сейчас живу (точнее, жил, ха-ха). отца я больше не видел. я проснулся сегодня ночью из-за того, что услышал чей-то голос. голос хёна! но его самого я не видел. ёнджун сказал, что если я хочу увидеть его и быть с ним всегда, я должен умереть. знали бы вы, как я люблю хёна и хочу увидеть его!.. если мой смысл жизни мертв, то я тоже должен умереть! n-ное июля, 202х год. ваш чхве бомгю. — следователь чхве! в комнату, наполненную, полицейскими и криминалистами, вбежал полный мужчина с испариной на лбу. — следователь! я поспрашивал соседей, — сказал он, тяжело дыша. — они сказали, что умерший ни с кем не общалась, и его мимика была странная... знаете, у него непроизвольной дергались уголки губ и все в этом роде. вы узнали что-нибудь? и мне кажется, что он был не в своём уме. что вы думаете? — да, — сказал чхве ёнджун — молодой, но успешный следователь. — тут была предсмертная записка. в ней описана жизнь погибшего. помните дело прокурора чхве сонхе? — не дождавшись ответа, продолжил. — погибший — ее сын. после того, как ее посадили, жизнь парня стала настоящим дерьмом. изучив записку, я понял, что умерший, чхве бомгю, страдал от шизофрении. она выражалась в галлюцинациях и, как вы сказали, в «странной мимике», вторичный признак — непроизвольные точки и тире во время письма, посмотрите, — ёнджун протянул письмо своему помощнику — со сынчону. сынчон начал читать содержимое записки и рассматривал ее со всех сторон. — вы с ним знакомы? — в первый раз вижу. — смотрите! на обратной стороне портрет! ого, вы точно с ним не знакомы, следователь? это же вы! ёнджун взял лист в руки. правда, на обратной стороне был портрет парня, похожего на ёнджуна. — да, это похоже на меня. но думаю, это другой чхве ёнджун. его чхве ёнджун. — ладно... он совершил самоубийство в состоянии аффекта? написал же «мой смысл жизни мертв, то я тоже должен умереть!» — нет, это обдуманный поступок. и предсмертная записка — доказательство тому. — разве она не доказывает обратное? — если бы он совершил суицид в состоянии аффекта, послушав голос в своей голове, то записки не было бы. в таком состоянии люди не контролируют себя и своё тело, они просто берут и вешаются, никаких записок. а чхве бомгю и записку написал, и рассказал все, и придал ей легкий «поэтический» окрас. — но зачем он повесился? — помощник инспектора, научитесь думать мозгами! — театрально всплеснул руками ёнджун. — над ним издевались всю жизнь, в подростковом возрасте он не умер только из-за галлюцинации, которую он «полюбил». она исчезла, и мир стал дерьмовее, чем был! что ему оставалось делать? у него никого не было! он старался жить, но эта «жизнь» была лишь существованием. другие умерли бы будучи ещё школьниками, но он терпел и!.. сломался. его стихи и предсмертная записка — единственное, что осталось после него. это память о сломанной душе. а таких душ сотни тысяч, и мы не можем помочь каждой... со сынчон? что с вами? вы плачете? — следователь чхве-е-е! — дрожащим голосом сказал сынчон, вытирая слезы. — я чувствую себя таким разбитым после ваших сло-о-ов!.. — ч-что вы?! идите на улицу, подышите свежим воздухом. я скоро прийду. проводив помощника глазами, ёнджун повернулся и осмотрел труп. у бомгю были длинные волосы, бескровное тело, синяки под глазами. начали появляться трупные пятна. у бомгю на душе теперь было спокойно. он освобождён от земных тягостей и болей. он ничего не чувствует. он мертв. теперь он может отдохнуть и ни о чем не беспокоиться. — жалко, что мы не встретились раньше, чхве бомгю. ёнджун вышел на улицу.