трещины

трещины в блёклом потолке расщепляют оттенки дуба и тёмной карамели в обрамлении длинных ресниц, когда на часах стрелка с удивительной ловкостью перескакивает на отметинку между пятью и шестью утра. чуя проводит едва дрожащими руками сквозь шелковистые и тёпло-шоколадные пряди, совсем незаметно оставляя на них прикосновения губ. трещинки на розоватых губах накахары подобны тем, что на потолке, вьющиеся волосы подобны вихрю золотых и по-осеннему медных листьев в окне в свете только-только выглянувшего солнца. осаму тихими и неуловимыми выдохами опаляет чужие щёки, прижимаясь и почти сливаясь в одно целое. часы отстукивают секунды и минуты в такт их сердцам, но чуя обжигает его пальцы своими губами, прожигает его глаза насквозь своим синим пламенем, и осаму на мельчайшую долю секунды кажется, что в них бьётся одно сердце на двоих. заводится в безумном ритме, завязывается красной лентой вокруг запястьев и пролегает в еле заметной морщинке между бровями у накахары. дазай помнит про отвратительно-белые и отвратительно-спиртовые медицинские бинты в мусорном ведре, почти ужасаясь от прикосновений к голой коже, будто бы губы и руки чуи оставляют ожоги на его белёсых шрамах, но по-настоящему ощущает лишь нежнейшие прикосновения и еле заметное дыхание у себя на шее, поцелуй между рёбер и пальцы в волосах на затылке. за окном все оттенки золотого кружатся в немом и неотчётливом танце, бликами пробегаясь по разлитой карамели в глазах осаму. чуя клянётся себе вечностью и своей жизнью, что эти глаза убивают всё в нём и возрождают заново. шторы в комнате сорваны, выброшены куда-то, а солнце проникает-жарит-обжигает-убивает сквозь стёкла, подсвечивая веснушки на лице накахары и мёдом разливаясь в волосах. осаму пальцем проводит отчётливую линию острой скулы, пока чуя жмурится от лучей, и оставляет сотню-тысячу поцелуев — на лбу, на щеках, на носу, на губах, на шее — везде. дазай вздрагивает всем телом и прижимается к тёплым кудрям, зарывается пальцами в золотые вихри, вдыхает и выдыхает рвано ненавистный ему кислород, что позволяет себе смешиваться с еле ощутимым ароматом накахары. солнце вливается в лёгкие, сжигая ненужный воздух, когда губы — к губам, а руки сцепляются в крепчайший — крепче стали —замок, и чуя улыбается в поцелуй, вплавляя в него свою улыбку. движения и взгляд осаму распыляются, но пальцы накахары на его плечах и гул сердца у них за рёбрами отрезвляют. карие глаза блестят на солнце золотистым огнём, отзываясь в налитых светом кудрях, и осаму тянется за сотым по счёту поцелуем к розоватым губам с трещинами, подобным трещинам в блёклом потолке.