Дьявол в кружеве

— Ты что-то хотел? — Достоевский выглядит абсолютно равнодушно и скучающе перелистывает страницы толстой книги. На нём неприлично короткая юбка и белые, невинные чулки, заканчивающиеся чуть выше колена неудобным кружевом. Нога закинута на ногу, руки подпирают подбородок, золотая цепочка крестика слегка поблескивает — Достоевский похож на Мессалину и Деву Марию одновременно. Дазай давится воздухом. Что-что, а удивлять Фёдор умеет. Гибкий ум в сочетании с неплохой фантазией часто доводит Осаму до крайней степени охуевания, а в некоторых случаях и до оргазма — если, разумеется, русский демон все-таки сжалится над бедной душой, а не оставит её удовлетворяться наедине с удивлением и правой рукой. Но сейчас просто дать полюбоваться и вышвырнуть Осаму отсюда было бы слишком жестоко, даже для него — особенно, когда Достоевский так целомудренно покачивает обтянутой плотной тканью ногой, будто бы ничего и не имеет в виду, а Библия на его коленях молча осуждает все мерзкие мысли, которые прямо сейчас сконцентрировались в одной кудрявой голове. — У меня через час собрание, — предупреждающе заявляет Осаму, удобно устраиваясь на чужих бедрах и наматывая на палец цепочку. Будто сейчас это имеет хоть какой-то смысл. — У меня тоже. — Достоевский выжидающе смотрит на Дазая. Не обвивает талию руками, не втягивает в поцелуй — пусть ему и не терпится, он ни за что не начнет действовать первым. Ему нужно помучить и поиздеваться, только тогда его хитрая демоническая душа получит полное удовлетворение. Дазай слишком хорошо знает, что скрывается под непонимающим взглядом, под подрагивающими ресницами и сведëнными вместе ногами — но ему приятно обмануться. В конце концов, именно ради этого они оба готовы отложить хоть сотни важных бесед и сделок на потом. — Так к чему ты ведешь? — мелодичный голос вырывает Осаму из раздумий. Хочет игру в дураков? Получит. — Хочу предложить тебе… — Дазай растягивает слова, практически мурлыкает прямо над ухом, получая в награду табун мурашек, пробегающих по чужой бледной шее. Осаму целует кожу под подбородком, языком ведёт вниз, вдоль яремной вены и прикусывает ложбинку между ключицами. Фёдор стискивает зубы, а место укуса расцветает розоватой отметиной, — поразвлечься. — В плане — поразвлечься? — Достоевский берёт Дазая за подбородок, с удовольствием рассматривая его личико. — Как ты смотришь на то, чтобы я тебя трахнул? — Осаму расплывается в абсолютно наглой улыбке, и наступает очередь уже Фёдора прокашлятся — но ему не дают, вжимая грубоватым поцелуем в спинку стула. — Согласись, я намного сексуальнее выгляжу на твоих коленях, нежели Священное Писание. Игра заканчивается — так же быстро, как началась. Дазай залезает пальцами под белую рубашку и сжимает талию, одной рукой спускаясь ниже, на худые бедра, а другой продолжая поглаживать бледную кожу. Ему хочется натрогаться, нацеловаться и накусаться, но он совершенно не знает с чего начать — особенно, когда Достоевский перед ним такой, открытый и расслабленный. Такой, каким не бывает ни перед кем другим — бери — не хочу. Осаму берёт. Принимает неоглашенное предложение переместиться на кровать и непроизвольно заглядывается: Достоевский — его лучший враг и любовник, чудо из чудес, жертва и палач в одном лице, Достоевский — невероятно горячий и удивительно податливый под ним, как раскаленная лава, Достоевский — в чулках и короткой юбке, в белой рубашке с закатанными рукавами, выглядящий как абсолютное совершенство. Осаму проводит губами по тонкой шее, почти нежно, нетерпеливо целуя каждый её участок, шепчет исступленно, хватаясь за слова, как будто читает молитву: — Ты восхитительно выглядишь, как с картины сошёл. Будь моя воля — поместил бы тебя в формалин и любовался вечность. Фёдор выгибается под каждым поцелуем, подставляя шею. Он не приучен к ласке — ему привычнее укусы, царапины и удушение — но жаждет её; впервые тихо стонет, когда Дазай не сдерживается и все-таки вонзает зубы в нежную кожу, тут же в качестве извинения целуя отметину. Едва уловимо — но Осаму слышит и хочет ещё, больше, чаще, громче. Ему невтерпеж, и нежность отходит на второй план: подрагивающими руками Дазай расстегивает пуговицы рубашки и тут же припадает к низу живота, руками несильно сжимая чужие ягодицы и поглаживая ноги. Достоевский издаёт неоднозначный звук и прикрывает глаза. Дазай прекращает и поднимает голову. — Мне остановиться? — теперь пришла его очередь поиздеваться. — Осаму. — Фёдору приходится вновь посмотреть на Дазая, грозно нахмурив брови. — Я тебя слушаю. — Продолжай. — Осаму поднимает брови и не торопится последовать приказу. Достоевский вздыхает и протягивает. — Пожалуйста. С выражением довольного кота, объевшегося сметаной, Дазай укусами спускается ниже и пальцами поддевает край юбки. — Где ты достал такую? — Тебе секс-шоп подсказать? — Даже так… А чулки в комплекте шли? — Дазай, — интонация Фёдора отдаётся сладкой тяжестью внизу живота, — ты ведь и сам прекрасно зна- Речь прерывается судорожным выдохом, когда Дазай резко стягивает с него явно лишний сейчас предмет одежды и оседлает бедра — юбка отбрасывается куда-то далеко, о ней они вспомнят попозже; теперь Достоевский уже сам утягивает Осаму в поцелуй, не стесняясь, кусает чужие губы и зарывается ладонью в волосы партнера. Ткань неприятно трется о оголенную кожу, и Фёдору хочется снять с Дазая всë ненужное. Он желает заявить об этом вслух, но именно в этот момент Осаму отрывается от поцелуя и шепчет: — Подожди, я разденусь. Одежду он снимает нарочито медленно — или Достоевскому так только кажется? В любом случае, он не сводит глаз с партнера, и это взаимно: под изучающим взглядом Дазая Фёдору слегка неуютно, но он ни за что этого не покажет. С него хватает того, что любой румянец на бледной коже выглядит ещё ярче, а любой стон звучит ещё громче на контрасте с привычным, спокойным и холодным тембром. — Так ты и белье себе женское прикупил? — Осаму бесстыже пялится на промежность Достоевского, и тот чувствует острую потребность отвести взгляд. — А ты хотел бы, чтобы я был в чулках, мини-юбке и семейниках? — Нет, я хотел бы, чтобы ты был вовсе без них, — абсолютно серьезно говорит Дазай, на что Фёдор фыркает. Когда с одеждой покончено, Осаму подтягивает Достоевского к себе, удобно устраиваясь между бедер. На вопрос в чужих глазах он только хитро улыбается и закидывает худые ноги себе на плечи. Зубами поддевает край чулок и оттягивает, оставляет поцелуи и укусы на внутренней стороне бедра, на протяжные стоны только сильнее поглаживает ляжки и что-то шепчет — Фёдор различает только нежную интонацию слов и чувствует, что в шаге от того, чтобы начать умолять Дазая не медлить. Осаму все-таки отрывается от исцелованных ног и начинает поглаживать член Достоевского через тонкую ткань, внимательно наблюдая за лицом Фёдора. Изводить его, напряжённого, как натянутая струна, остро реагирующего на каждую ласку — отдельный вид удовольствия, доступный только Дазаю — и от осознания этого ему становится ещё жарче. Осаму стягивает с партнера нижнее белье, обхватывая ладонью его вставший, истекающий смазкой член. Фёдор протяжно стонет и выгибается: — Осаму-у… — от его интонации Дазай готов кончить здесь и сейчас. Он делает несколько движений ладонью вверх-вниз и надавливает на головку — Осаму достаточно хорошо изучил Фёдора, чтобы знать, какие точки нужно задеть, чтобы тот шипел, стонал и — иногда — просил о большем. Дазай раздвигает его ноги ещё сильнее, и Достоевский прикрывает ладонью лицо, красное то ли от смущения, то ли от возбуждения. Осаму обхватывает губами головку, ощущая солоноватый вкус на языке, и берет в рот до середины, начиная двигаться и чувствуя, как чужая ладонь в волосах направляет его и больно сжимает пряди. Фёдор уже не сдерживается — хрипло выстанывает имя партнера и двигает бедрами, заставляя Дазая вбирать его член глубже в рот. Осаму принимает, покорно двигается в такт движениям таза — у него подгибаются колени, стоит только услышать судорожный вдох или непроизвольно вырывающиеся стоны из уст партнера. Он подмечает все изменения на лице Достоевского, каждое лишнее движение или звук — и от каждой детали ему все сильнее хочется взять его здесь и сейчас. Через некоторое время Дазай чувствует, что Фёдор уже на пределе и отрывается от своего занятия, смотрит на разгоряченного Достоевского, на котором только чулки и крестик — и снова чуть не кончает. — Переворачивайся. Фёдор приподнимается на локтях, недовольно смотрит на Осаму — тот разводит руками, мол «извини, но так быстро мы не закончим» — и все-таки ложится на живот. Дазай тянется к лежащим неподалеку брюкам и достаёт из кармана тюбик смазки. Его руки подрагивают от нетерпения, и он торопливо выдавливает жидкость на палец — выдавливает много, чтобы случайно не навредить Достоевскому. Осаму раздвигает чужие ягодицы и медленно вставляет один палец, на что слышит приглушенное мычание, балансирующее на грани недовольства и удовлетворения. — Не пыхти, — посмеивается Дазай и, наклонившись, целует Фёдора чуть ниже уха, — сейчас будет приятнее. На пробу двигает пальцем и, нащупав простату, нежно надавливает на неё. Достоевский невнятно постанывает и толкается навстречу — смущение, возникшее в такой интересной позе, стало отходить на задний план, уступая место удовольствию. Осаму аккуратно добавляет второй палец, чувствует, как напрягается его партнер и свободной рукой поглаживает его по бедрам. — Все нормально? — Угу, — Фёдор утыкается лицом в подушку, отказываясь давать дальнейшие комментарии. — Ну смотри, — Дазай усмехается и разводит пальцы на манер ножниц, увлечённо, но все еще аккуратно проталкивая их вперёд. Спустя некоторое время растяжки, Осаму добавляет третий палец, смотрит на то, как Достоевский морщится и сжимает одеяло, и понимает, что чувствует необъяснимую нежность к этому человеку — Дазаю хочется огладить его талию, поцеловать в щеку и сказать что-нибудь смущающее, чтобы при воспоминании об этом у Фёдора начинали алеть кончики ушей. — Дазай, — раздавшийся голос обрывает поток мыслей, — не томи. — Как скажешь. — Осаму вытаскивает пальцы, торопясь, надевает на себя презерватив, смазывает член лубрикантом и подтягивает к себе Достоевского. Тот упирается локтями в матрас и смотрит на Дазая из-под слипшихся от пота прядей. Осаму раздвигает ягодицы партнера и аккуратно толкается вперёд, входя наполовину и давая Достоевскому привыкнуть — Фёдор прикусывает до крови губу и блаженно стонет. Дазай двигается медленно, с каждым толчком входя все глубже, и звонко стонет, чувствуя, как его обхватывают узкие стенки — в отличие от своего партнера, Осаму никогда не стеснялся быть громким. Однако сейчас и Достоевскому становится наплевать на такие низменные человеческие чувства, как стыд или смущение. Ему хорошо — остальное не имеет значения, поэтому он начинает сам насаживаться на член Дазая, тяжело дыша и шепча имя партнëра, когда тот ускоряет темп. Осаму надавливает на поясницу: — Прогнись, будь добр. Фёдор фыркает и поворачивает голову. — Дазай, ты охуел. — Осаму резко толкается, а Достоевский приглушенно стонет и все-таки прогибается. — Причем вкрай. — Знаю. — Дазай не отпирается, только улыбается и гладит его по ягодицам. — Но тебе же нравится, не так ли? Движения становятся все резче и глубже, каждый раз попадая по простате — Фёдор и Осаму стонут в унисон, каждый не ограничивает себя в удовольствии. В комнате жарко до отвращения, одновременно хочется закончить и продолжать эту сладкую муку, но уже в следующую секунду из головы пропадают все мысли: сейчас центр их крошечной вселенной — только ощущения и утягивающий голос партнера. Дазай придерживает Достоевского за бедра, аккуратно и собственнически, пока тот без лишних просьб выгибается все сильнее: только бы ближе, глубже, теснее. Осаму наклоняется, оставляет несколько укусов на бледной спине, обхватывает ладонью член Фёдора и делает несколько движений — и каждое прикосновение ощущается особенно остро в летнем мареве душной комнаты. Достоевский откидывает голову, заканчивает первым — следом Дазай делает несколько толчков, продлевая оргазм партнера, и тоже изливается в презерватив. Они оба устало откидываются на кровати, не находя в себе силы даже сходить за салфетками или просто одеться — пот течёт с них градом, Осаму тянется за поцелуем, и Фёдор не отпирается, касается лениво и тягуче, и Дазаю чудится, что с его разгоряченных, сухих губ текут капли меда. Похоже, на собрания сегодня не явится ни один из них — дабы не светить опухшими от поцелуев губами перед всевидящими глазами подчинённых.