она никогда не раздевается

она никогда не раздевается. не знаю, дело ли в том, что холодно, ведь у меня поля ярко освещенные, пока у нее Сибирь. и бьется душа среди холода, голода, нелепых на фоне выстрелов брызг алых. а я мечусь среди золотых колосьев, потерянная, пока отирают ноги, колят, прогрызают мыши в ступнях сквозные дыры, селятся где-то в районе сердца. до мозга не доходили никогда. она всегда заставляет меня, раздевает сама, когда находит это уместным. мне не то чтобы нравится, но чем меньше, тем больше бабочек в животе появляется. и не назвать ее ненависть насилием, скорее любовь мою, а она, напротив, спасти нас пытается, все глубже и глубже топит в чертовом омуте. она прикасается. ласково, подушечками пальцев ощупывает нежный живот, грудь, заставляя сию прекратить вздыматься. я чувствую,что не хватает воздуха, но возразить не могу: корчусь в агонии, такой привычной и сладкой, стоит немного сильнее сжать шею, вдавливая. она рвет ногтями, волнует, тревожит, любит: любит плоть мою скатывать под тонкими пальцами, морщась от зависти, наконец не скрывая эмоций. и когда прикасается... желудок, лёгкие, сердце. сокращаются больно, проходят разряды сквозь тело живое ещё, спазмы, от чего-то такие желанные. правда полёвки внутри меня вовсе иначе считали, ворочались, пугая ее своими рыжими хвостиками. она никогда не врала. ее тело очень красноречиво. рвет чернилами, кровью, цветами: гнилыми однако, но со всей любовью моей, я бы выделила им особое место в своем саду. все, что останется в итоге, но она не позволила, прерывая тем самым все речи. – смотри, что ты сделала,- она шепчет, на голову давит тяжёлым ботинком, и вновь заставляет вылизывать пол. чернила приятны, а кровь будоражит рецепторы. жаль, что ей не любится мой внутренний мир, но я не против за это терпеть наказания. лишь бы от нее. она всегда мне шептала, глухо, грубо, рычала скорее, склоняясь над покрасневшим от такой радости, ушком. и нежно сжимала в когтях ледяных мою душу, бросая, как ненавистна ей я, и ситуация. говорила, грязны мы, отдаться земле бы, очищения грехов ради. но в моём мире ни одной церкви не было, и я смотрела глупо, вызывая ещё больший гнев. мне нравилось наблюдать, как она мечется. мне нравилось, когда она, в отчаянии, вновь пинала мое сердце, убивая внутри все живое. однако трупы, со временем, начинают гнить. и стоило сему случится, она изменилась, не принося мне больше того удовольствия. я ей нравилась без глупых полевок внутри: но ведь я предпочитала не нравится, предпочитала наши отношения, предпочитала ее чистую любовь, граничащую так тонко со слепой ненавистью. она шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, шептала, убеждая, что не поменялось ничего. но в моём ранее солнечном поле уже давно лежал снег.