КРОВ(ь)

*Апрель 1919 года. Линкор «Orion»

Ближе к вечеру длинный коридор наполнился молодыми людьми. Они расселись на своих баулах, чемоданах, саквояжах. Облака в небе подёрнулись розоватой пеленой, и многие поднимали головы, чтобы полюбоваться. Погода и сидящие рядом знакомые и незнакомые помогали отвлечься от тяжких дум. Малиновский разместился на своём чемоданчике, обняв ноги. Подле него сидела Елизавета Николаевна. Александр иногда посматривал на неё с задумчивостью. Она заметила его взгляды и повернулась с вежливой улыбкой: — Почему Вольдемар не пришёл к нам? — Он осматривает корабль, — хмуро бросил вампир. Он не соврал, просто не договорил всей правды. Вольдемар действительно осматривал «Орион», но не в целях праздного интереса. Александр видел, как днём Чернышёв прятал в карманы пиджака небольшие баночки. Готовился к охоте. Пшеницына оглядела всех присутствующих. Её муж искал нужное положение, чтобы всем его было видно. В руках он держал гитару. Глаза молодой женщины остановились на Феликсе. Встретившись с её взглядом, Пшеницын подмигнул жене. Малиновский тихо выдохнул и прижал руку к карману пиджака. Через некоторое время Феликс устроился на чемодане. Большей части собравшихся его не было видно, но все отнеслись к этому с пониманием. В конце концов, глядеть особо не на что, поэтому можно закрыть глаза и насладиться происходящим. Пшеницын настроил гитару, перебрал струны и запел. Его мелодичный и красивый голос был слышен даже капитану, который отдавал распоряжения своим помощникам. Пение Феликса уносило слушателей куда-то далеко, в тёплые и светлые дали, где они не знали трудностей и невзгод. Туда, где слово «революция» можно было прочитать только в газете в статьях о внешней политике или в исторических трудах. Малиновского одолела тоска. Импровизированный концерт Феликса вернул его в счастливые воспоминания о Вере. Елизавета заботливо взглянула на Александра. Она думала, что понимает его, но не подозревала и доли того, что творилось в душе приятеля её мужа. Вдруг из каюты вышла моложавая невысокая женщина в длинном чёрном платье. Все тут же замолкли и поспешили встать, приветствуя. Феликс отложил гитару и встал вместе со всеми, чтобы поклониться, но женщина дала ему знак сесть. — Продолжай. Я тоже хочу послушать, — сказала она. Кто-то уступил ей своё место, и женщина, даже несмотря на возраст, села на удивление ловко. Малиновский украдкой рассматривал женщину. Это была вдовствующая императрица, мать Николая, которого недавно расстреляли. В своей, пусть и длинной жизни, он редко видел людей императорских кровей, только если дальних. А тут мать самого последнего императора, которая запросто села на саквояж, подоткнув под себя подол длинного платья, как равная. Но безупречно прямая осанка выдавала в женщине принадлежность к некогда правящему роду. Феликс продолжил петь. Вдовствующая императрица глядела в никуда, куда-то поверх голов напротив сидящих. Александр сжал губы. О чём думала бывшая императрица? Об умершем муже, о детях, внуках? Или о родине, от которой «Орион» всё удалялся и удалялся? Одна цыганская песня сменяла другую. У многих в глазах сохли слезинки, в том числе и у Феликса, но актёрское мастерство выручало его даже сейчас. Елизавета Николаевна дружески сжала плечо Александра, который вот-вот готов был расплакаться. Он спрятал лицо за волосами и с трудом сглотнул.

***

Утро началось с поднятия английского и русского флагов. Александр щурился, наблюдая, как английский солдат и кто-то из бывших русских военных тянули канаты, и как флаги трепались от ветра. Вольдемар находился рядом с убранными назад руками и негромко пел «Боже, царя храни». Голос у Чернышёва был сильным, зычным. А вот Малиновский петь не умел, поэтому распевал гимн шёпотом. После поднятия флагов все поспешили на завтрак. Александр встроился в толпу людей, текущую в столовую. Чернышёв нагнал его. Распихал всех, кого только можно распихать, получил в спину тысячу проклятий, но оказался рядом с Малиновским. — Всё ещё хочешь есть? — голова Чернышёва наклонилась к уху ученика. — Если я не буду есть человеческую еду, то вызову подозрения. Что и вам советую делать, Вольдемар. Чернышёв пожал плечами и кинул взгляд на безоблачное небо. — Как самочувствие? — Средней паршивости, — уклончиво ответил Малиновский, продвигаясь вперёд. Вольдемар сжал зубы и молча последовал за Александром. После завтрака Малиновский ускользнул от Вольдемара на палубу. К нему вскоре присоединился Феликс. — А где Владимир Аркадьевич? Малиновский хмуро пожал плечами. — Человек-загадка! На завтраке я его видел, а после он как сквозь землю провалился. Они подошли к краю палубы. Малиновский перевесился через фальшборт и стал наблюдать, как корабль разрезает водную гладь. Пшеницын облокотился рядом с ним и взглянул на задумчивого Александра. Затем оглянулся по сторонам. Пассажиры прогуливались, и никому до друзей не было дела. — Я хотел бы рассказать вам одну историю. Вокруг моей персоны наверняка появится множество мерзких слухов. В это наверняка втянут жену и моих товарищей, что были со мной тогда. Выслушайте, пожалуйста, и дайте хороший совет. Малиновский оторвался от наблюдения за морем и выпрямился. — Я далеко не лучший советчик, но постараюсь сделать всё, что в моих силах. Пшеницын еле-еле сдержал благодарную улыбку. — Я не ошибся в вас, Александр! Дело касается одной персоны, — Пшеницын набожно перекрестился, — вы слышали о Рыкове? Да? Он оказался слишком близко к императорской семье. Императрица доверяла ему, потому что тому как-то удавалось облегчать боли сына, чего не могли сделать лучшие заграничные врачи. Дошло до того, что Рыков начал влиять на решения императора. Сами понимаете, как он был великодушен и добр. Считал, что приближённые жены абсолютно безвредны и советуют благое. Но этот человек был опасен, очень опасен, мой друг! Рыков выдавал себя за святого, хотя в нём не было и толики святости! До приезда в Петербург он успел наворотить грязных дел в некоторых городах нашей страны. Я ума не приложу, что в этом необразованном и хитром монстре смогли найти светлые умы императора и императрицы! Они верили каждому слову Рыкова, хотя все доказательства его гнусных злодеяний были налицо! Тех, кто пытался открыть глаза императору на этого мерзавца, ждала участь ссыльного в глушь, а некоторых даже убирали… сами понимаете, каким образом. А я ведь тоже был у него. Почему-то Рыков доверял мне. Сколько он выдал мне своих грязных тайн, будучи пьяным? После времяпровождения с ним я чувствовал себя так, будто искупался в луже рядом со свинарником: липким, скользким, гадким. Даже Елизавета не знала, что я ходил к нему. Не по доброй воле, Рыков сам звал меня к себе. Но зато я тщательно изучил его вдоль и поперёк. Я решил проверить некоторых людей, что они думают об этом человеке. Открылся Елизавете. Мы с ней были одного мнения. Многие светлые умы тоже поддерживали меня, но от слов к делу перейти не решались. К счастью, я нашёл надёжных товарищей, готовых выполнить со мной то, на что я решился пойти. Боялся ли я? Конечно боялся. Я не был военным, не был на войне, но с револьвером обращаться умел. Но такой способ был слишком рискованным. Мы решились отравить Рыкова в подвале моего дома. Что-то внутри меня ворчало. Должно быть, совесть. Я ведь не убийца. Я всего лишь желал блага стране и государю. Этот человек определённо заслуживал смерти. Способом убийства мы выбрали отравление цианистым калием. Я позвал Рыкова к себе под предлогом знакомства с Елизаветой, хотя та была в Крыму. Мерзавец, на удивление, сразу согласился. Ради нашего плана пришлось придать одному из подвальных помещений более жилой вид. До сих пор помню распятие из хрусталя на шкафу… при взгляде на него холодело внутри, а руки начинали дрожать. В тот день я почти не ел. Кусок не лез мне в горло. В каком-то тумане я отдавал последние распоряжения по подвалу, а в душе роились сомнения. Получится ли у нас? Выйдет ли? Не пойдёт ли что-то не так…? Сомнения рассеялись только в домашней церкви. Я удивился, когда обнаружил, что провёл там около двух часов. Тревожные мысли покинули разум, и я пребывал почти что в хорошем расположении духа. В одиннадцать вечера всё было готово. Приехали мои товарищи. Я провёл их в подвал. Врач, чья фамилия была Лазарев, подсыпал цианид в пирожные так, что при внимательном рассмотрении нельзя было ничего заметить… Малиновский тактично кашлянул: — Позвольте заметить, Феликс, сахар является антидотом цианида. У вас бы ничего не вышло из этой затеи. — Об этом разговор чуть позже, — неловко почесал затылок Пшеницын, — Лазарев уверил нас, что такой дозой можно убить даже слона, что уж говорить о Рыкове. Мы разлили чай по чашкам и условились, что к Рыкову поедем я и Лазарев, замаскированный под шофёра. Окольными путями мы добрались до дома Рыкова. Я надвинул меховую шапку на глаза, чтобы никто не мог меня узнать, и направился к чёрному ходу. Так мы договорились с Рыковым в нашу последнюю встречу. Наткнулся на его камердинера, который не хотел меня впускать, но когда я немного поднял шапку, он узнал меня. Даже не извинившись, он просто пропустил меня. Я поднялся наощупь по лестнице в кромешной темноте и постучался. — Кто там? — услышал я глухой и недружелюбный бас. Я назвал себя. — А, ты, голубчик. Щас отворю! Рыков предстал передо мной ещё неодетым. Мы прошли в его спальню. Кровать Рыкова была немного помята. Видимо, он прилёг вздремнуть, ожидая меня. Взгляд на следы от подушки на его лице окончательно убедил меня в этой догадке. — Дома-то у тя никого нет? — Никого, кто бы мог оказаться в списке ваших врагов, — улыбнулся как можно деликатнее. Он клюнул на мою ложь и принялся одеваться. Одеяние у него было довольно простое — даже взлетев до близости с императорской семьёй он корчил из себя человека из низов. После того, как он с трудом оделся в меховую шубу, мы спустились к машине. Лазарев молча повёз нас немного другим маршрутом. Услышав весёлую музыку в доме, Рыков напрягся. — Чой-то играет у тя? Дома кто-то? — Друзья университетские. Но они скоро уйдут. Прошу, — я указал ему путь, и мы пошли по широкому коридору к лестнице, ведущей к подвалу. Рыков оценил убранство помещения и с удовольствием устроился в кресле. От пирожных он отказался. — Больно сладкие, — объяснил он, — налей-ка мне винца, голубчик. Налил ему вина. Руки мои нестерпимо дрожали, что я чуть не разлил содержимое бутылки. Рыков, к счастью, ничего не заметил. Он сидел, устало закрыв глаза. Когда я пододвинул ему вино, он оживился. Я завёл разговор про Царское село. Рыков хвалился, что у него очень много врагов, и его соратники предсказывают покушение. «Не по зубам я этим бездарям! Не родились ещё враги мои!» — твердил он, попивая вино и даже не ведая, что здесь он найдёт свою смерть. А, между прочим, по всему Петербургу ходили слухи, что у Рыкова был дар ясновидения! Да и он сам им хвалился. Где же он был тогда? Загадка. Возможно, он просто врал. Я осмелился поднять на него глаза. Вид Рыкова был настолько простодушный и беспечный, как у ребёнка, что я невольно испытал к нему… жалость? Действительно ли он заслуживал смерти? Внутренний голос заставил вспомнить подробности жизни Рыкова. Грязные, отвратительные подробности. Тут же забыл об уколе жалости и налил себе вина. Рыков потянулся за пирожными. Пальцы мои сжали бокал в нетерпении. Я всматривался в лицо своей будущей жертвы, жующей отравленную сладость. Пять минут. Десять. Тишина. И ничего не происходило! Лазарев потратил на это половину содержимого пузырька, но мерзавец с таким же беззаботным видом облизывал пальцы и тянулся за другим пирожным. Рыков опустошил тарелку, но его лицо даже не дрогнуло в судороге! — Извините, мне нужно наверх проверить друзей, — на самом деле мне стало до невозможности душно. Воротник рубашки давил мне на горло. Я перешагивал через две ступеньки, когда миновал лестницу, бросился в гостиную. Товарищи бросились ко мне. — Ну? — Яд не подействовал. — Такого не может быть! — в сердцах воскликнул Дмитрий, мой старый друг и товарищ ещё с самого детства. Он был племянником императора. — Он всё проглотил? — уточнил Лазарев. — И крошки не оставил. Друзья мои устремились к выходу, чтобы попытаться задушить Рыкова, но я преградил им путь. — Не надо! Вы его спугнёте. Дайте мне лучше кто-нибудь револьвер. Он мне больше доверяет. Я протянул руку, и Дмитрий со вздохом отдал мне свой револьвер. — Будь осторожен, — шепнул он мне. Я дружески кивнул и попытался улыбнуться, но, как позднее со мной поделился Дмитрий, у меня вышла жуткая гримаса. Рыкова я нашёл в том же положении, в котором я его и оставил. Он не двигался. Сидел с остекленевшими глазами, держась за шею. Я торопливо подошёл к креслу и потряс его за плечо. Револьвер я держал за спиной. — Вы хорошо себя чувствуете? Рыков не отреагировал. Молчание с каждой секундой наращивало свой звон. Казалось, прошло минут пять, когда он поднял на меня взгляд чёрных глаз. — Налей мне ещё. Пить хочется. Я налил ему вина, и он с тяжёлым вздохом выпил. А потом неожиданно вскочил. — А поехали к цыганам, голубчик! — зычным голосом предложил Рыков. Я замахал свободной рукой. — Нет-нет, уже очень поздно! Второй час ночи. — Ничё не поздно! Эти прохвосты меня и до утра когда-то ждали, хе-хе! Засиделся, заработался в Царском, приехал к ним и отдыхал! Поехали, голубчик! Ты ведь тоже устал, заработался, бедолага! Душа-то наша бессмертная, а тело-то… тело… хе-хе… ему отдых полагается, — Рыков подмигнул одним глазом. Второй его сатанински блестел в полумраке подвала. Рука с револьвером за спиной начала неметь. «Боже, помоги!» — глаза мои нашли то самое распятие на шкафу. Рыков проследил за взглядом и низко пробасил: — Недурная работа. Сколько отдал? Я хотел ответить ему, но губы не слушались. Рыков не дождался ответа и подошёл к шкафу, чтобы рассмотреть распятие поближе. Рука моя взметнулась, и курок нацелился в голову Рыкову. Я раздумывал, куда стрелять: в голову или всё-таки в сердце, если он повернётся? «Господи, помоги!» — я схватился за револьвер двумя руками. Выстрелил. Пуля вошла куда-то в спину. Рыков навалился на шкаф и задел рукой распятие, которое упало рядом с ним, с громким звоном разбившись и разлетевшись на осколки. Я осел на пол и отбросил револьвер в сторону. Я не думал, что убить человека очень легко. Вот он стоит, а вот лежит, как тряпичная кукла… Товарищи мои прибежали на выстрел. Кто-то из них задел электрический провод, и без того тусклый свет погас. Всё вокруг меня шуршало, чертыхалось, шевелилось, кто-то даже споткнулся об мои колени. Я не двигался, чтобы не задеть труп. Спустя какое-то время электричество наладили, и на несколько секунд свет ослепил меня. Рыков лежал на боку с закрытыми глазами. Его руку придавил постамент распятия. Мы склонились над ним, чтобы осмотреть. Через несколько минут Рыков перестал подавать признаки жизни. Лазарев аккуратно положил палец ему на шею. — Кончено, — констатировал он. Мы оставили его и поднялись наверх, заперев дверь на ключ. Дмитрий, Лазарев и Суховет, военный, уехали к дому Рыкова, а мы с Дашковым, который служил в Государственном совете, остались дома. Мы пребывали в хорошем расположении духа и обсуждали исполненное. Рассуждали о будущем. Теперь все, кто ненавидел Рыкова всей душой, могли вдохнуть полной грудью! — Пойду проверю его, — вдруг встал я и пошёл к подвалу. Дашков кинул мне вдогонку шутливо, чтобы я был осторожнее, иначе Рыков схватит меня за ногу. Я был спокоен, потому что он этого не мог сделать. Рыков лежал всё в том же положении. Я прощупал его пульс. Ничего. Мертвее некуда. Я уже повернулся, чтобы уходить, но боковым зрением заметил, что левый глаз его моргнул. Я снова склонился над трупом… или уже нет? Лицо его дрогнуло. Вдруг левый глаз Рыкова снова открылся, спустя пару мгновений открылся и правый. Во взгляде Рыкова уже не было его прежней хитрости. В его глазах не было ничего человеческого. На меня смотрела сама преисподняя… у меня застыла в жилах кровь. Я хотел позвать на помощь Дашкова, но голос меня подвёл. Резким движением Рыков вскочил на ноги и бросился в мою сторону. Чудом мне удалось отскочить в сторону кресла. Неожиданно даже для себя самого я перескочил через кресло и схватился за его спинку. — Ты… ты… ТЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ! — зарычал он и оскалил зубы. Ей-богу, не вру, у него были самые настоящие клыки! Как у вампира! Рыков… вернее, существо, которое было им, полетело на меня. Я оттолкнул от себя кресло в его сторону, чтобы отвлечь, и бросился к лестнице. — Дашков! Дашков! Он жив! Быстрее, бери револьвер! Дашков с испуганным видом вылетел с оружием в руках. Я стоял на лестнице и ждал его. Вдруг он застыл. Направил на меня револьвер. Я хотел возмутиться, но сзади послышалась возня. Обернулся и обомлел. Рыков, весь перепачканный в крови, с трудом поднимался по ступенькам. Его глаза в темноте блестели кровью. Существо скалило клыки. Дашков выстрелил. Существо упало навзничь и покатилось по лестнице. Товарищ мой тяжело выдохнул. — Матерь Божья… Порылся в карманах, перезарядил револьвер и, оттолкнув меня, спустился к телу Рыкова и беспощадно всадил ему несколько пуль. — Теперь он мёртв, — спустя какое-то время Дашков обернулся ко мне и перекрестился. Я повторил за ним. — Этот сучёныш был вампиром, — друг мой присел на корточки и остановил свой взгляд на, слава богу, уже мёртвом Рыкове. Тот уже не подавал никаких признаков жизни. Перед глазами начало мутнеть, и Дашков еле-еле успел вскочить, чтобы подхватить меня. Когда я чуть пришёл в себя, он потащил меня наверх, в кабинет, усадил в кресло и открыл окно. Морозный ветер вмиг зашевелил шторы. Затем Дашков налил что-то в первый подвернувшийся стакан из графина и протянул мне. — Всё кончено, Феликс, — поспешил успокоить меня Дашков. У меня кружилась голова, а в глазах двоилось. Я допил содержимое бокала и машинально встал. Подошёл к камину и схватил кочергу. Спустившись, я чуть не споткнулся о труп Рыкова. Полумрак заставлял разум дорисовывать детали обезображенного лица. Я подавил приступ тошноты и поднял кочергу у себя над головой. — Пшеницын! Я ничего уже не слышал. Дашков и мой камердинер еле-еле оттащили меня от трупа. Последнее, что я помню, это звон выпавшей из рук кочерги… Феликс перевёл дух и зажмурился. Солнце выглянуло из-за облака и разлило по морю золотистые блики. Александр прикрыл глаза. — Что вы сделали с телом? — Этим занимался не я. Его бросили в Неву. Чуть подумав, Феликс продолжил: — Вы верите в существование вампиров? Малиновский еле-еле сдержал неловкий смех, который замаскировал под кашель. — После вашей исповеди готов поверить. Вампир почесал затылок. — Всё равно не верите, я знаю, — вздохнул Пшеницын и поднял глаза на Александра, — никому не советую пережить то, что пережили мы. Хотел бы я списать всё это на кошмар, дурной сон… но… это не было сном. А когда мы поняли, что убийство Рыкова не предотвратило гибель нашей страны, а только всё усугубило… Феликс резко сорвался с места, обошёл Малиновского и остановился, в напряжении переминаясь и кусая губы. Александр положил руку на плечо другу, пытаясь ободрить. В душе двоилось. Разум и принцип твердили одно, но сердце и рот высказали совершенно другое: — Вы сделали то, что считали правильным. Никто не может судить ваш поступок, потому что не был в вашей шкуре и не пережил то, что пережили вы. А вампиром или обычным человеком был Рыков — это уже неважно. Скорее всего, это просто нервное потрясение. Феликс опустил голову. — Наверное, вы правы. Мне просто показалось. Малиновский кивнул. Ему было стыдно за ложь перед другом, но что он мог поделать, если тот являлся смертным? — Спасибо, что выслушали, Саша, — Пшеницын вдруг оживился и заразительно улыбнулся, — я знал, что вы не осудите мой поступок. Феликс пожал руку Малиновскому и удалился, оставив его наедине с душевным раздраем. Знал бы Пшеницын истинное мнение Александра об убийстве Рыкова… но было уже поздно. Зачем Малиновский отмахнулся от принципов и одобрил поступок Феликса? Александр и сам не знал. Он всегда считал себя прямолинейным и честным. Говорил, что думал. Терял друзей. А сейчас проглотил честность, готовящуюся вырваться из рта. Возможно, было бы даже лучше, если бы вампир высказался и тем самым перерезал нить, которая связывала его и Феликса. Так было бы даже лучше: вампир не должен иметь эмоциональную связь со смертным. Иначе сделает больно не только ему, но и себе. Малиновский ударил рукой железные перила фальшборта и заскулил от боли. Кинул взгляд на руку, ссадина на которой вмиг стала затягиваться. Боль длилась всего секунду, но Александру казалось, что намного больше. «И почему Вольдемара я так же не могу оправдать? Он же всего лишь берёт кровь и никого не убивает, а Феликс…» Вампир поднял голову и устремил взгляд на солнце. Специально не отводил и не закрывал глаза. Хмурился. До боли сжимал челюсти. Чёртов лицемер.

***

Малиновский застал Вольдемара за столом. Чернышёв что-то писал в блокноте и почёсывал в задумчивости лоб огрызком карандаша. Александр деликатно кашлянул, и наставник повернулся к нему. — Мог бы и не отмечаться. Я слышал, как ты вошёл, — Вольдемар со вздохом положил карандаш на край стола. Тот покатился и упал на пол. — А мне казалось, ты был сосредоточен на делах, — ученик подошёл к рабочему месту. Чернышёв нагнулся, чтобы достать карандаш, и, поднимаясь, ударился головой об стол. Чертыхнувшись, он потёр затылок. — Отвратительное рабочее место. Совершенно невозможно работать, — зашипел Вольдемар. Александр сдержал улыбку. — Что у вас за работа такая, что вы готовы проводить за низким и неудобным столом время? Вольдемар с подозрением прищурился. Перевёл взгляд на блокнот. — Да так. Разрабатываю одну теорию. — Понятно. Александр неловко потупился. Вольдемар сжал карандаш. Беседа совершенно не клеилась. Вольдемар недоумевал, почему Александр первым пошёл на примирение, а Малиновский не мог решиться на первый шаг. — Хочешь есть? На обед кровь английского солдата. Ну и весельчак он, конечно. Малиновский кивнул, и Вольдемар протянул флакончик. Малиновский открыл, понюхал и влил в себя кровь, которая уже успела остыть. — Ну как? — любопытно уточнил Чернышёв. — Пóтом отдаёт. — Солидарен. Но в целом приличная. Этот солдат не пьёт и не курит. — А как вы…? — С пьющими можно обходиться без гипноза. На них тратишь меньше сил. Мне просто приелся привкус спирта. Думаю, тебе тоже. Малиновский допил кровь и облизнул выступившие клыки. Вольдемар глядел на ученика, повернувшись в его сторону и положив ногу на ногу. Длинные руки старшего вампира обвивали спинку стула. — Ты же ведь не просто полюбопытствовать пришёл. И даже не пообедать, — мягко начал прощупывать почву Чернышёв. Малиновский оторвался от обнюхивания опустевшего флакончика. — Вольдемар, я… Глаза младшего вампира столкнулись с гипнотическим взглядом чёрных глаз. Ученик злостно выдохнул и сжал кулаки. — Я хочу попросить прощение за своё поведение. За то, что противлюсь своей природе. Вольдемар встал из-за стола, приблизился к Александру и положил тому руки на плечи. — Не стоит, Сашенька. Я не держу на тебя зла. Главное, ты начинаешь осознавать свою сущность, и это правильно. Малиновский с еле скрываемым вызовом поднял глаза на Вольдемара. Он понял его взгляд и отпустил плечи младшего вампира. — Тебе предстоит ещё много работы.

***

Константинополь встретил беженцев со всем своим радушием и гостеприимством. Александр целую неделю шатался вместе с Феликсом и его приятелями по кабакам. Английские и французские солдаты ходили хвостом за русскими и швыряли деньги направо и налево, оплачивая еду и выпивку беженцев за свой счёт. Под шумок, пока ещё чувствовалась сила в ногах, а мысли не разлетались по голове, русские спешили прочь из кабака, хихикая между собой. Малиновский пользовался общим весельем и бессознательным состоянием присутствующих и учился добывать кровь во флаконы. С пьяными людьми это мероприятие проходило почти без проблем. Всего-то нужно сопроводить пьянчужку до уборной, а там прикусить его шею и собрать кровь. В алкогольном бреду никто из смертных даже не осознавал произошедшего. Сначала Малиновскому было противно от самого себя, его чуть ли не рвало после таких вылазок. Но это было намного лучше, чем если бы Александр пил кровь непосредственно из человека. Вскоре он приноровился, руки перестали дрожать, и крови во флакончик наливалось больше, не оставляя следов на одежде. Вольдемар с гордостью рассматривал на свет добычу ученика и обязательно пробовал кровь на вкус. Да, она отдавала спиртом, пóтом и даже имела душок смерти, если была добыта из солдата, но это лучше, чем совсем ничего. Вампирам в еде выбирать не приходилось. В константинопольском порту через неделю появился английский корабль, не менее впечатляющий своей мощью, чем «Орион». На нём отправлялась вдовствующая императрица с дочерью и внуками, и Феликс с искусством настоящего дипломата договорился с ней о том, чтобы Малиновский и Чернышёв поехали в Лондон вместе с ней. Впрочем, долго уговаривать женщину не пришлось. Она была наслышана о Вольдемаре, как об искусном медике, который без труда определял диагнозы пациентов. Поэтому и согласилась. Перед отправлением в Англию Феликс и Малиновский стояли вместе на берегу и глядели на море. Пшеницыны оставались ещё на несколько дней, чтобы уехать в Париж. Друзья расставались на неопределённый срок. Мужчины молчали. Тишина была приятна им обоим. Изредка один обращал внимание другого на какую-нибудь деталь. Вот облако, похожее на собаку. «Или всё-таки на медвежонка?» Вот корабль со стёршимся названием. Вот рыбаки, которые возвращаются на своём судёнышке после рыбалки. «Много они наловили?» «Ставлю две лиры, что сети полны рыбы!» Реплики ни о чём, чепуха, которая помогала отвлечься от горести приближающейся разлуки. Началась погрузка на корабль. Вдовствующая императрица гордой и самоуверенной походкой поднялась по трапу. За ней не менее грациозно прошла дочь, а следом и внуки, махавшие на прощание Пшеницыным, с особым усердием своей сестре Елизавете Николаевне. Александр схватил с земли чемодан и повернулся к Феликсу. Пшеницын неожиданно и резко бросился обнимать Малиновского. — Обязательно приезжайте с Вольдемаром к нам в Париж. И обязательно пиши, обязательно пиши почаще! Малиновский уронил чемодан и крепко обнял друга. — Если я буду писать тебе каждый час, Вольдемару придётся сдать в ломбард все свои драгоценности. Пшеницын заразительно и звонко рассмеялся, а вместе с ним и Александр. — Ну что ты, мне и раз в неделю вполне достаточно! — Такое чувство, что вы расстаётесь навсегда, — подошедший Вольдемар попытался сдержать улыбку, но при виде трогательного прощания друзей уголки губ всё же поднялись, — удачи вам, Феликс! — Взаимно! — Феликс пожал Вольдемару руку. Елизавета приблизилась к мужчинам и подвела Лизоньку. Она смущённо пряталась за мать. Александр протянул к ней руки и закружил. — Мы ещё встретимся, Лизонька! — пообещал девчушке Малиновский. Маленькая Пшеницына звонко пищала и смеялась. Нежные переливы её голосочка так были похожи на смех её отца. Малиновский опустил Лизоньку, и та мигом шмыгнула обратно за маму. Прощаться с Вольдемаром она побаивалась. Он до сих пор казался маленькой княгине жутким. Но Чернышёв не расстроился. Учтиво и сдержанно помахал ей на прощание. Вампиры поднялись на корабль и присоединились к членам императорской семьи. Оставшиеся беженцы и солдаты союзных войск, которые явились сюда, узнав, что часть русских отплывает, махали и салютовали пассажирам. Корабль отчалил от берегов Османской империи. Нынешняя поездка оказалась для пассажиров не столь болезненной. Вольдемар и Александр стояли на палубе. Между ними уже не было того напряжения, которое возникло на «Орионе». Малиновский бросил обеспокоенный взгляд на наставника. — Нам хватит запасов до Лондона? Я не хочу брать у них, — кивком головы вампир указал на Романовых. — С лихвой, я бы сказал. Хорошо, что ты начал учиться брать кровь, — ответил Вольдемар, загадочно глядя туда, куда показал Малиновский, — хотя я бы попробовал на вкус императрицу… шутка! Это была всего лишь шутка! Александр скривился, будто съел что-то нехорошее, и крепче схватился за перила. — До такого я никогда не опущусь! — Как знать, Сашенька, как знать…