О вредных и пушистых

Иногда Мише думается, что все должно быть наоборот. С точки зрения гидрологии, Москва, как и любая давно существующая на земле река, была неспешной, благодушной, и вот уже много тысяч лет, не меняя русло, несла свои воды от истока на небольшой возвышенности до живописного, поросшего зеленью устья, где сливалась с Окой. Спокойная, давно не видевшая крупных катаклизмов, а с появлением людей на ее берегах еще и изрядно обмелевшая, река ему как городу на протяжении истории очень редко добавляла проблем – скорее наоборот, помогала. И этот факт очень не вязался с тем, что воплощение этой самой реки сейчас повисло когтями у Миши на шторе, почти вскарабкавшись до уровня карниза, и хрипло пищало, намекая владельцу, что само оно оттуда не слезет, и его спасением должен срочно заняться Миша. Потолки в квартире у Московского были трехметровые, а это значит, что для того, чтобы снять кошку с занавески, ему как минимум понадобится стремянка. Миша вздохнул и пошел за ней в гардеробную – хоть не убирай никуда, второй раз за неделю уже такое. Надо бы спросить у Химок, как он с этим справляется, когда тот вернется из командировки. С Невой вот, например, все иначе. Эта река молодая – и от того непредсказуемая, полноводная – и от того опасная. Когда оставшаяся на месте огромного ледника Ладога, не справившись с обилием собственных вод, 4 тысячи лет назад самолично прорубила себе в земле выход в Балтику, тогда Нева и возникла. И с тех пор уже неоднократно покидала собственные берега, широко разливаясь на весеннее половодье, пока люди, отстроив Кронштадтскую дамбу, не додумались ее ограничить. Воплощение же этой могучей реки, когда Миша его в последний раз видел на видео, присланном Сашей, мирно спало у Романова на коленях, уткнувшись розовым носом тому в сгиб локтя, и свое недовольство выражало разве что тем, что иногда приоткрывало голубой глаз и косилось им в камеру, сонно и капризно дрыгая при этом задней лапой. Из-за того, что реки как будто перепутали характеры, и Москва оказалась в теле Мишиной гиперактивной кошки, а Нева – в теле Сашиного флегматичного кота, у них с Романовым не получалось их не сравнивать. Потому что отличались они, ну, примерно во всем – от пищевых привычек до манеры общения с собственными хозяевами. И хоть характер и внешний облик кошачьих должна была сформировать гидрология рек, Мише казалось, что это в том числе зависит от воспитания и истории их жизни. Они у Невы с Москвой тоже были совершенно разные. Саша Неву избаловал до испорченности – так, что он иногда от свежего мяса в своей миске нос воротил. Он еще во времена империи, Романов помнит, поимку мышей считал ниже своего кошачьего достоинства и никогда их не ел, а сейчас ему так вообще подавай только баснословно дорогой кошачий корм с утиной печенью и отрубями, который даже в Интернете не закажешь – Саше за ним лично приходилось ездить в специализированный магазин на другой конец города. Москва же в еде была неприхотлива – как и Миша, впрочем. В его детстве еда либо была, какая есть, либо ее не было совсем, третьего не дано, вот и кошка-Москва тогда питалась либо тем, чем с ней добрый Миша поделится, либо тем, что сама на улице найдет. Эта привычка за ней сохранилась и в настоящем – Москва, как пылесос, подметала все, что падало в ее миску (или вообще на пол на кухне/в квартире) – сухой корм, вонючий вискас, коим ее кормил Химки, когда все другое заканчивалось, сыр, колбасу, кусочки овощей и отварной картошки. Один раз так Мишину давно потерянную запонку заглотила, найдя где-то в пыли за шкафом, и Химкам пришлось срочно вести ее к ветеринару. Кстати о визитах к ним. Романов за каждый чих Невы трясся, беспокоясь за хвостатого любимца – поэтому Нева и к переноскам привык, и к ветеринарам. Не то чтобы кот особо в этом нуждался, но Саша, как примерный хозяин, все равно раз в год появлялся вместе с ним в клинике, и им на приеме говорили примерно одно и то же: кот здоров, кости и зубы крепкие, вес идеальный, шерсть блестит – хоть на выставку отправляй. Нева был молод, да, но больше Романов это связывал с тем, что реке, во-первых, очень поздно довелось с людьми познакомиться, а во-вторых, не успей они у ее берегов появится, как в конце 19-ого века уже задумались о том, как ей не навредить и сохранить в первозданном виде. У столичных рек ситуация была другая, даже не смотря на недавно приобретенную людьми обеспокоенность экологией мира: ни Темза в Лондоне, ни Миссисипи в Вашингтоне, ни Тибр в Риме здоровьем похвастаться не могли, и их воплощения выглядели так, как выглядели – будто сдохнут недели через две. Миша не уверен, но вот Ганг в Индии, кажется, уже. Москву эта участь не обошла: сколько бы кошка не причесывалась, выглядела все равно лохматой; положение хвоста теперь перманентно напоминало неизвестную алфавиту букву; а кашляла Москва так, что то ли клок шерсти сейчас выплюнет, то ли собственное легкое. И если последнее можно было смести на плохую экологию, то первый пункт был скорее из-за того, что Москва много лет на земле прожила и изрядно так подзаебалась. Не так давно вот Саша заметил на боку у своего кота черное маслянистое пятно, которое уж очень выделялось на белоснежно-белой шерсти, заподозрил разлив нефти где-то в акватории реки, в три часа ночи позвонил в диспетчерскую службы Комитета по природопользованию и, пользуясь собственным авторитетом, поднял местное руководство на уши. На реке, рядом с Тосновским притоком, действительно была обнаружена утечка нефтепродуктов, которую быстро устранили, и Романов вздохнул спокойно, когда понял, что Неве больше ничего не угрожает. С Москвой все было иначе: в тот день, когда она проглотила Мишину запонку, в клинике ей сделали рентген и на всякий случай взяли кровь – ветеринару очень не понравился ее надсадный кашель. Химки уже тогда понял, что соглашаться на это было плохой идеей, и теперь, смотря на то, как врач сначала бледнеет, рассматривая рентгеновский снимок, а потом зеленеет, проверяя результаты анализов, едва кошку у него отбил. Когда врач запонку все же вытащил, Химки всерьез настроился засунуть кошку обратно в переноску и поскорее ретироваться, но не тут-то было – ветеринар едва ли не на улицу за ним побежал, вдогонку крича, что кошка у него так долго не протянет, и вообще ее нужно срочно показать какому-то там профессору, потому что вообще не понятно, как она с такими анализами жива еще. (Миша вот все смеется, что 50 лет уже ждет, когда Москва наконец-то помрет, а на самом деле очень плохо себе представляет, что с ним будет, когда это все-таки произойдет. Свою кошку он помнит столько, сколько помнит себя, и бывали в жизни у Миши периоды, когда казалось, что роднее существа у него и нет. Так что смеяться-то Миша смеется (защитная реакция, не иначе), а вот с ученых-гидрологов и глав крупных промышленных предприятий по три шкуры на встречах сдирает за экологию Москвы-реки. Так люди, поплавав в ней, травиться не будут, и кошка, дай Бог, проживет подольше.) Еще вот, например, Нева процесс груминга ох как не любил. Он хоть и был воплощением реки, но воды, как почти все кошачьи, побаивался. Однако мыться и чистить зубы было надо – Саша к его здоровью относился внимательно и был непреклонен. Романов, впрочем, очень быстро понял, что если на выческу и стрижку когтей его нервов хватает, то на помывку – ну никак нет. Нева начинал беспокоиться уже тогда, когда Саша подхватывал его на руки и нес по направлению к ванной, а, оказавшись в душевой кабине, на заботливо расстеленном на ее дне полотенце, при звуке включенной воды начинал жалобно завывать и смотреть на Сашу своими испуганными глазами-блюдцами. Каждое кошачье стенание Сашу как ножом по сердцу резало (ну и еще Нева больно царапался), и помывку любимца пришлось отдать на аутсорс – профессиональным грумерам. У Миши времени мыть Москву просто не было (да и в голову, честно говоря, ни разу не приходило это, придумают тоже – кошек мыть, если они сами регулярно умываются), но однажды та просто не оставила ему выбора. Химки куда-то уехал, кошка на время перекочевала к Мише и нашкодничала: Московский оставил без присмотра тарелку с борщом, и Москва, привлеченная запахом вареного мяса, попыталась его из тарелки стащить, неудачно надавила лапой на край и в итоге перевернула тарелку себе на голову. Миша, матерясь, прибежал на звук разбитой посуды и обнаружил свою обычно белую кошку порозовевшей, и с капустой на ушах. Слава богу не обожглась хоть, раз уж такое обстоятельство не помешало ей-таки до мяса добраться. Миша понятия не имел, как кошек правильно мыть, поэтому пришлось позвонить Саше по видеосвязи. Романов, увидев в руках у Миши облизывающуюся кошку с безнадежно слипшейся шерстью, долго смеялся, а потом-таки соизволил Московскому помочь и провел инструктаж. Однако он оказался не то чтобы нужен – Москва в воде мало того, что не запаниковала (видимо, приходилось уже в жизни плавать, и Миша подозревал, что неоднократно, особенно в 1908-ом году), так еще и начала с водой играть – шлепала по ней раскрытой лапой, слушала, как она плещется, и, потрясывая мокрыми кисточками ушей, кажется, веселилась. Потом, когда Мишино пафосное джакузи набрало достаточно воды, так вообще оттолкнулась от дна задними лапами и поплыла. Странная у Миши кошка, что тут еще сказать. Еще один такой странный эпизод произошел в разгар пандемии, когда Миша вместе с Москвой надолго в квартире застрял. Мало того, что он жутко скучал по Саше, так ему еще и телефон обрывали – то по поводу отсутствия свободных коек в Коммунарке позвонят, то кто-то из чиновников опять не разберется, как QR-код работает, и заставит Мишу объяснять. В общем, Московский был занят, а Москва, предоставленная сама себе, едва ли не на стены (и шторы) от скуки лезла. Миша над кошкой сжалился и, прямо по середине очередного созвона обнаружив где-то у себя под столом её мышь-пищалку, забросил ее куда-то в коридор – пусть Москва отвлечется и побегает. Кошка за игрушкой погналась, как Миша и рассчитывал, причем стартовала с места так, что ее едва не занесло на повороте в дверной косяк. Некоторое время было тихо, только мышь пищала так, будто кошка ее и правда съесть пыталась, а потом Москва показалась из коридора с игрушкой в зубах и послушно принесла ее обратно, положив Мише у ног. И снова села на низкий старт, пригнувшись и повиливая задней частью тела, как перед прыжком. Решив проверить свою гипотезу, Миша поднял игрушку и опять забросил её куда-то в коридор. Кошка, видимо, возомнив себя львицей, с писклявым рыком за ней понеслась, и на этот раз-таки впечаталась на повороте в косяк. Миша так знатно офигел от того, что его кошка все это время знала команду "принеси", что даже про собеседника на том конце провода забыл на пару секунд. У всех кошки, как кошки, а Мише достался котопёс. Что Нева, что Москва в прямом смысле оба были белые и пушистые, но только если у Саши живет холеный аристократ с лоснящейся шерсткой, то у Миши – разбойница, которая вместе с Московским поднялась однажды из грязи в князи, но к грязи как-то больше привыкла и поэтому не спешила из нее вылезать. И, хоть Миша и подарил ей ошейник с золотыми вставками, княжной так и не стала – спать под пыльным диваном (да так, чтобы белоснежная шерсть потом становилась от пыли серой) ей до сих пор больше нравилось, чем на специально купленной для нее дорогой лежанке. Нева обычно развлекается тем, что через окно за птицами наблюдает, как английский дворянин с трибун за игрой в поло, а Москва нашла другую забаву – притаившись где-нибудь на шкафу в спальне, прыгает оттуда из темноты Мише на плечи, когда он того не ждет, и до икоты этим пугает. Язык любви у Москвы с Невой тоже отличался. К Москве только руку протяни, и она сама все сделает – и лбом боднет в середину ладони, и усатой мордой об нее потрется, и за ухом сама себя ей почешет. Нева был другой: хочешь гладить – гладь, но сам я к тебе никогда за этим не подойду, нет, иначе будет задета моя хвостатая гордость. Сдержанный Нева даже мурлыкал, как бы так сказать, по-французски – легко, мелодично, а иногда, если у него было особенно хорошее настроение, залезал при этом Саше на грудь и слегка вибрировал в унисон с вибрациями Вселенной, таким образом, видимо, признаваясь Романову в своей вечной кошачьей любви. Когда так делала Москва (если ей вдруг было хорошо, и она очень хотела Мише об этом сказать), то начинала тарахтеть, громко и раскатисто, как неубиваемый советский мотоцикл «ИЖ Планета 5», и не вибрировала, а скорее тряслась, как стиральная машинка – спать было невозможно. А вот отношения кошек к зазнобам их хозяев – отдельная тема. Москва по природе своей была ласковая, и как только Саша в ее жизни начал появляться после 90-ых с регулярной периодичностью, то как-то сразу его приняла – охотно подставляла под поглаживания меховое пузо, позволяла трогать хвост (хотя раньше такой чести удостаивались только Миша и Камалия), что-то мяукала даже Саше в ответ, когда он с ней говорил, а когда однажды он ей в подарок привез специальные палочки для кошек, которые можно было грызть, так вообще решила, что они теперь с ним лучшие друзья. Долго терлась о Сашины ноги, оставляя на его штанинах белую шерсть, потом запрыгнула на колени и растеклась по ним лужицей. Романов над ней так умильно ворковал, что у Миши даже их ревновать друг к другу не получалось. А вот благосклонность Невы, как Миша понял, нужно было заслужить. Сашу кот любил априори (и то иногда царапался, когда тот садился его вычесывать и стричь когти) и, распушив хвост, горделиво ходил за еще юным Романовым по коридорам Зимнего дворца, а к Мише привыкал ну очень долго. Сначала понятно почему – еще в имперские времена, видимо, почувствовал, что Миша к его обожаемому хозяину так себе относится, и поэтому старался обходить Москву за несколько залов, а когда все-таки встречал где-то – шипел. Когда отношения с Романовым у Миши не только наладились, но и со временем переросли в нежную любовь, Нева на него все еще по старой памяти злился, но теперь хотя бы не бросался, а просто делал вид, что Миша – пустое место. Может быть, ревновал, кто его знает. Перед Московским встала задача наладить коммуникацию с котом, и он подумал, что его расположение выиграет быстро: Миша умел придирчивых китайских послов удивить и задобрить, что он, с котом не справится? Миша не справлялся, и не справлялся капитально. В ход пошло все – от попыток с котом поговорить ласковым тоном, чтобы он привык к звуку Мишиного голоса, до секретного оружия в виде небольших мешочков с кошачьей мятой (трюка, которому его научил кто-то из турецких торговцев) – да только не работало это все. Кот гостинцы принимал и даже иногда подходил обнюхивать Мишины пальцы, но только близко к себе все еще не подпускал. Московский отчаялся наладить с ним отношения, а потом как-то не до кота стало – Саша после революции сам едва кости унес, а Нева уехал в гости к Шлиссельбургу на неопределенное время. Следующая их встреча произошла лет 80 спустя, когда именно Миша, а не Саша, приехал Неву у Шлиссельбурга забирать. Романов под влиянием веществ за собственную-то жизнь отказывался брать ответственность, и Московский вдруг подумал, что раз за свою не хочет, то пусть за кошачью попробует. Саше бы в таком случае совесть не позволила отказаться – Романов (тогда Думский) свою прошлую жизнь всячески пытался забыть, но при этом за неё же подсознательно держался – Нева был тем самым звоночком из бережно хранимой в сердце счастливой юности. При попытке изъять у Шлиссельбурга кота сопротивлялись оба, но узнавание и трезвость, которая мелькнула в Сашиных широких зрачках, когда он впервые спустя почти век увидел Неву, того стоила. А кот как будто Сашу и не забывал вовсе – взлохмаченный, злой, вылез из Мишиной дорожной сумки, на Москву нашипел, а как Сашу увидел – раздался громким, разнесчастным мявом и запрыгнул к своему человеку на руки, уткнувшись носом в подрагивающее плечо. Вот так Москва и выдумал Саше служебное животное лет за 20 до того, как с их помощью западная психотерапия самостоятельно додумалась лечить депрессию и зависимости. Сдается Мише, что этот час в трясущейся электричке и в душной дорожной сумке Нева ему не забыл, но их отношения после этого пошли в гору – Нева либо просто наконец привык к его постоянному присутствию рядом с Сашей и смирился, либо тоже оценил Мишину попытку спасти его человека и стал относиться к нему за это благосклонней. А лазейка к его строптивому характеру все-таки нашлась потом – Саша коту запрещал есть всякую вредную для кошек гадость типа вискаса и китикета, заклеймив ее "мещанской", но что-то же в нее такое добавляли, что даже привередливый Нева устоять не мог. Миша тайком от Саши стал возить коту контрабанду, этот шаг Нева точно оценил, и их многовековая вражда на этом закончилась. Свой хвост он, правда, все еще Москве трогать не давал и иногда до сих пор ревновал к Мише Сашино внимание, но это так. Мелочи. *** Кожа у Саши фарфоро-бледная, отчего-то всегда прохладная, и если бы не щедрая россыпь крохотных родинок на его торсе, то можно было бы подумать, что Романов не человек совсем, а кукла – слишком уж совершенен. Кое-где под его кожей синими линиями расходятся вены – парочка есть на груди, еще несколько змейками струятся по ребрам, одна легла вдоль тонкой шеи. А если при тусклом освещении посмотреть на запястья и внутренние сгибы локтей, то можно подумать, будто там татуировки – настолько сильно выделяется на бледном полотне переплетение вен. У Романова достаточно широкие плечи, но худая грудь – посередине четко видно впалую линию, где соединяются кости грудной клетки. Также тонкая талия – едва ли шире, чем Мишино предплечье от запястья до сгиба локтя, а стоит Саше чуть прогнуться в пояснице – станет видна каждая острая грань ребер. Там ешь, не ешь – ничего не изменится, вот такая особенность Романова. Он, кстати, боится щекотки, и если по ребрам провести пальцами, а уж тем более губами – засмеется и будет брыкаться. Красота у Саши какая-то болезненная, та, которую, стоит самому себе признаться, до встречи с ним Миша привлекательной не считал. Он сам не очень помнит, когда и что именно изменилось, но просто в какой-то момент так вышло – "хрупкость" Романова больше не казалась ему слабостью (особенно вкупе с очень принципиальным характером), а потом и вовсе появилось желание следить, чтобы красоту этой композиции ни один катаклизм не нарушил. Но пару раз Миша проебался, да, было дело. В общем, не создано Сашино тело для тяжелой работы: ему больше подойдет роль созерцателя, ну или наоборот – чьей-то музы. Миша вот не художник, но даже он способен оценить, как красиво на Сашиной шее расцветают, а потом очень медленно сходят фиолетово-бордовые пятна засосов. Это поза у них с недавней поры любимая: Саша – на спине с разведенными ногами, а Миша – между ними. Головой, талией, в одежде или без – там уж как получится, главное, что целовать и, в зависимости от настроения, изводить Романова долгой прелюдией было очень удобно. Миша начинал от его губ, спускался на шею, ласкал грудь и пересчитывал пальцами ребра, потирался щеками о плоский живот – так Нева, кстати, иногда делал, а чесал за ухом Романов неизменно их обоих. Потом Московский обязательно целовал кожу, которую натягивают острые тазобедренные косточки (на этих местах часто появляются синяки, и Саша честно не помнит откуда), а дальше – как карта ляжет. Либо сразу к делу, ниже, чтобы Романов сначала замурлыкал, а дальше взвыл на высокой ноте; либо дальше вправо – от внутренней стороны бедра с суперчувствительной кожей до выпирающей косточки на щиколотке, а потом также долго обратно вверх. Миша, остановившись поцелуем у пупка, как раз раздумывал, по какому пути хочет пойти сегодня, когда непосредственно близко к закрытой двери их спальни раздался узнаваемый "тыгыдык". Отличался от обычного он только тем, что сегодня был громче, обзаведясь еще двумя парами лап – по Сашиному жилищу неугомонной торпедой летала Москва, а Нева, как гостеприимный хозяин уважая выбранный гостьей досуг, носился за ней. Они их с Сашей не планировали знакомить, но обстоятельства так сложились – все шестеро младших Московских уехали на фестиваль исторической реконструкции (только бы не поубивали там друг друга), кошку оставить было не с кем, и она вслед за Мишей поехала к Романову, на все 4 удлиненных из-за праздников выходных. Оба несколько волновались о том, как пройдет кошачья встреча – не придется ли разнимать. По идее, о существовании друг друга Москва и Нева должны догадываться просто потому, что на хозяине регулярно чувствуют запах другой кошки (особенно Москва запах Невы на Мише), но вот с точностью исход их знакомства предсказать было сложно. Москва была в принципе дружелюбная, и что с людьми хорошо уживалась, что до сих пор, по старой уличной привычке, дружила с дворовыми котами, а вот как Нева на нее отреагирует – вопрос хороший. Он выбирал, кого из людей-то к себе подпустить по очень загадочной схеме – тебе я, значит, дам погладить уши, а ты лучше не подходи, видишь я их к голове прижал? – а как он Москву воспримет, если других кошек в принципе давно не видел – неизвестно. Как выяснилось, опасались напрасно – знакомство прошло на ура. Оба кошачьих, конечно, долго нюхались, и Нева периодически бросал на Москву недоверчивые взгляды, а потом она пошла попить воды из его фонтанчика, и кот от такой наглости так офигел, что даже с возражениями не нашелся. Ну или просто побоялся их озвучить – обнаружилось, что по размерам Москва едва-едва, но все же крупнее Невы. Ну или так из-за торчащей в разные стороны шерсти кажется, Саша не уверен. Некоторое время Москва ходила по Сашиной квартире и рассматривала ее уголки – надо же, какое растение интересное в кашпо над диваном, нужно обязательно туда залезть и на зуб попробовать – Нева же продолжал сидеть верхом на барной стойке, подогнув под себя лапы, и выглядел не очень довольным. А потом Романов достал лазерную указку и решил их вовлечь в общую игру. Москва подключилась сразу – она до этого только солнечных зайчиков так гоняла, а они все время ускользали – а Нева в уже приевшийся указке нашел новый интерес: теперь же можно соревноваться, кто красное пятнышко быстрее поймает! Красное пятнышко не ловилось, но Нева с Москвой друг к другу постепенно привыкли, и теперь бегали по квартире в попытках поймать друг друга. Миша поднял голову, оторвавшись от Сашиного живота, и прислушался – "тыгыдык" у их двери затормозил, кувыркнулся, а потом понесся в другую сторону. Можно продолжать – Романов так замечательно зазвучит, если нырнуть языком во впадинку пупка и одновременно легко огладить ладонями его бока. – Твоя разбойница портит моему коту примерное поведение. – подал Саша голос откуда-то сверху. Миша перевел глаза на его лицо и невольно залюбовался. Это фраза с покрасневших губ северной столицы сорвалась с придыханием, скулы слегка заалели, а в серой радужке у зрачков поселился влажный блеск: Саша по-тихонечку уплывал, но силы пожаловаться все равно в себе нашел – так по-Романовски. – Она училась у лучших. – подмигнув, ответил Миша. Крыть-то ему было нечем – он сам юному Романову "испортил поведение" две сотни лет тому назад. Не став дожидаться, пока северная столица таким ответом праведно возмутиться, Миша широко лизнул низ Сашиного живота, а потом накрыл губами головку его члена, щекотно скользнув языком по уретре. Саша, не успев сделать вдоха, сразу же сорвался на высокий стон – капризный, по-кошачьи протяжный – и, прогнувшись в спине, впился аккуратными ногтями в Мишины плечи. Долгую прелюдию придется опустить. Уж очень Мише хочется Романова послушать – у него мурлыкать получается красивее, чем у любого кота. *** Спали этой ночью они в одной кровати вчетвером – Москва Саше на живот залезла, Нева обернулся нимбом вокруг Мишиной головы и хвостом периодически закрывал ему нос, не давая дышать. Ну вот просто из вредности.