рядом

достоевский держит его за дрожащую руку до тех пор, пока у осаму не перестают плыть хрущёвки в окне перед глазами. *** часы непозволительной громкостью и глухим ударом гулко отзывались в сердце, когда фёдор увидел это. дазай сидел около промёрзшей двери балкона, мутным и замыленным взглядом всматриваясь в узор на стене. красный. если вдуматься, даже бордовый. старый и изрядно потрёпанный ковёр пропитался выделяющимся на его сером фоне красным, и похоже, будто кто-то разлил бокал вина. достоевский готов был взмолиться богам, чтобы это было вино. ком в горле сравним разве что со стеклянным осколком, иначе неясно, почему при попытке что-то сказать в нём так больно резануло. достоевский морщится, жмурится почти до белёсых колец в глазах, но проглатывает тягучий страх и холодную, набатом стучащую в висках панику. дазай не видит его. взгляд тёмных глаз, будто бы подёрнутых блёклой плёнкой, скользит по стене напротив. фёдор концентрируется только лишь на том, чтобы напрячь отчаянно дрожащие руки и отогнать никчёмный, липкий страх, аккуратно вытаскивая из бледных и до ужаса холодных пальцев металлическое лезвие. во рту смешивается привкус вины и звенящей тревоги, но стальные глаза только лишь раз в десять секунд позволяют себе дрогнуть в такт сбившемуся дыханию, не показывая ни единой той бушующей эмоции, что больно бьёт в грудь и угрожает вот-вот остановить ритм сердца. солёная капля разбивается с треском на дне подсознания у достоевского, когда стеклянные глаза осаму просто начинают плакать. он всматривается, но не видит ничего — он не видит за ними дазая, только себя самого со звериным страхом в груди и глазах. большим пальцем правой руки, которой он не касался окровавленного лезвия, он смахивает мокрые дорожки на бледных щеках, пытаясь не моргать и не поддаваться дышащему в спину ужасу. достоевский негромко спрашивает, может ли осаму встать, и только после аккуратного кивка помогает ему пересесть на диван. взгляд дазая на секунду становится осознанным, но почти сразу впечатывается тем же плавающим взором в окно. фёдор только лишь по мышечной памяти находит аптечку в шкафу под телевизором и, небрежно вытащив половину, выуживает оттуда пропахшие спиртом и другими лекарствами бинты. на секунду ему кажется, что боги-таки слышат все его слова, потому что порезы совсем неглубокие. осаму единожды морщится от холодного прикосновения ваты, смоченной в какой-то медицинской жидкости — он не думает о том, что это, даже не пытается — и жжения в областях порезов, но потом лишь упирается взглядом в потолок и изредка вздрагивает. достоевский делает всё предельно аккуратно. он совсем не врач — просто ему кажется, что осаму вот-вот развалится и треснет, рассыплется осколками у него в руках. фёдор чувствует противный холодок по коже, пока перевязывает родное тело бинтами. он не видит лица осаму, но точно знает, что его зубы впиваются в невинные губы мёртвой хваткой, чтобы не дать волю подступающему к горлу кому слёз. но достоевский против этого. всегда. его руки самым лёгким движением, каким только можно, укладываются дазаю на порозовевшие (слава богу) щёки, несильно надавливая. он целует со всей земной осторожностью и нежностью, пока тело осаму еле ощутимо содрогается. на губах остаётся едва заметный привкус соли, и достоевский готов поклясться, что он совсем не оставляет на его сердце рубцы. разве что чуть-чуть. осаму выражает свою благодарность невесомым прикосновением к фёдору, прижимаясь к родной груди. фёдор готов отдать свою жизнь, лишь бы осаму больше не держал это в себе. *** спустя несколько дней шрамы затягиваются, и достоевскому остаётся только аккуратно проходиться подушечками пальцев по тонкой коже и целовать тыльную сторону рук осаму, выцеловывать каждый тончайший порез чуть ниже запястьев, смотреть исподлобья на то, как в глазах цвета янтаря разливается немая благодарность и щепотка вины, что укалывает разум фёдора. — осаму, — проводит свободной рукой по шелковистым волосам, немного массируя затылок, — всё хорошо, слышишь? неуверенный кивок и сотня поцелуев в бледно-розовые губы. дазай не уверен в том, хорошо ли всё на самом деле, но пока так считает достоевский — он лишь доверчиво ответит на поцелуй, залечивающий что-то едва не сломанное внутри.